Дорогие друзья! Мы, конечно, находимся в такой двойственной ситуации, в том числе и те, которые будут выступать. С одной стороны, мы присутствуем здесь в торжественный эмоциональный день, и начать необходимо с поздравлений. И нужно, и приятно начать с поздравлений и наших американских коллег, и самих себя с тем, что произошло 70 лет назад как результат их сотрудничества в течение долгих и трудных лет военного времени. С другой стороны, сейчас надо говорить о совершенно других вещах, в совершенно другой тональности: о том, что происходит сейчас в российско-американских отношениях. Поэтому поскольку мне одному из первых предоставили слово, я постараюсь задержаться на первой стороне и оставить вторую сторону для своих уважаемых друзей и коллег.

Действительно, 70 лет тому назад произошло то, что можно было бы назвать кульминацией союзнических отношений между двумя нашими странами. А ведь между двумя нашими странами бывали отношения самого различного свойства: от почти войны до настоящего союза. И эта кульминация не находится за какими-то историческими холмами, которые можно обозревать только с академической, я бы сказал, такой объективной отрешенностью. Еще живы люди, для которых это знак какой-то личной судьбы, если не личного участия, то личного переживания.

Я обратил внимание, когда посмотрел на президиум, что в президиуме имеются люди, которые прямо и непосредственно связаны с этим событием: и посол Байерли, и ныне действующий посол Теффт. Насколько мне известно, их родители самым активным образом принимали участие в том, что во всем мире называется Второй мировой войной, а у нас, сверх того, называется Великой Отечественной войной.

С другой стороны, и мои родители, и родители Алексея Арбатова — самые активные участники этой войны. Отец Алексея, который был директором института, в котором мне посчастливилось работать, ведущим американистом нашей страны в течение долгого времени, был участником парада на Красной площади 1941 года. Скажу честно, при всем огромном уважении и почтении к параду 1945 года, все же парад 1941 года я ставлю на первое место, потому что это был действительно особый парад. Это был парад, смешанный с самой войной, я бы сказал, когда немецкие нацистские войска стояли практически в районе Химок. Мои родители тоже побывали в окружении и закончили войну не на Эльбе, но в Праге, где тоже рядом стояли американские войска.

Может быть, все это является эмоциями, но это все же откладывает какой-то позитивный эмоциональный осадок в наши души. И даже в очень сложные, очень трудные времена, во времена непонимания все-таки это помогает нам каким-то образом сохранить какой-то позитивный настрой, позитивный эмоциональный ряд, который позволяет если не решать проблемы, то как-то откладывать их с надеждой на решение в будущем.

Я хотел бы сказать, что ведь война закончилась, конечно, на Эльбе, а структурировалось то, что будет после этой войны, больше в Ялте и Потсдаме. Будем прямо говорить, при всем остроумии Уинстона Черчилля, при всей его выдающейся роли в войне, все-таки основы послевоенного мира закладывались главным образом в рамках советско-американских отношений. И в этом смысле обе наши страны равно ответственны за то, что дальше произошло с этим миром, и в хорошую, и в плохую сторону. Наверное, это никогда нельзя забывать, ведь нынешние события являются прямым продолжением того, что происходило: с одной стороны, договоренностей, с другой стороны, интерпретации этих договоренностей, и холодной войны, которая разразилась вслед за этим, и выхода из холодной войны в какой-то другой мир, в котором, по-моему, нащупать дорогу пока что никому, по большому счету, не удается.

Недавно наш президент, выступая с большим телевизионным макроинтервью, как вы помните, наверное, сказал, что наша сторона (не страна, страна была — Советский Союз) несет ответственность за то, что она не только освободила значительную часть Европы, но и потом пыталась навязать значительной части Европы те порядки, которые мы тогда считали хорошими и правильными, но навязать их жестко и довольно насильственно. Я думаю, это очень правильные слова. И я думаю, что они свидетельствуют, прежде всего, о том, что наша ответственность за ошибки и за последствия того, что происходило в Европе в то время, впоследствии за холодную войну, надо разделить на обе стороны. Обе стороны не были совершенно идеальны и невинны в том, что происходило потом.

А потом произошло то, что Советский Союз и Восточно-Европейский блок перестал существовать. И начался выход нашей страны из тоталитарного режима, а Европы и наших стран (Америки и России) — выход к попытке создать новый мир. Этот новый мир, как показывает новый порядок международных отношений, как показывает опыт, создать не удалось. И опять же, по-моему, вина лежит не на одной стороне в этом деле.

Потому что с одной стороны, возникла ситуация, при которой, я бы сказал, к новым реальностям нового мира (мира самого конца ХХ и ХХI века) одна сторона подходила с устаревшей идеологией, идеологическими клише. Я имею в виду внутренние идеологические клише, клише, связанные с таким мессианизмом, с необходимостью немедленно продиктовать всем, как надо жить. А с другой стороны, исходила из устаревшей геополитики, из довольно прямолинейного понимания того, как геополитически нужно обеспечивать свою безопасность в мире, где геополитика является важным, но далеко не решающим фактором дальнейшего развития, дальнейшей модернизации, дальнейшего движения вперед в качестве современной страны.

Я думаю, что это состояние бурно оспорят с одной стороны, сказав, что вся вина лежит на вас, и с другой стороны. И найдут очень серьезные аргументы для этого. При большом желании я тоже могу привести какие-то аргументы и в ту, и в другую сторону. Но при этом у меня есть ощущение, что нам легче было бы охотиться за аргументами (мы это делаем с пафосом, иногда со страстью, иногда с такой страстью, которая похожа на геростратовские упражнения), чем попытаться найти какие-то новые алгоритмы, новые шаги, новые подходы к решению современных проблем.

Смотрите, эти попытки проходили. Я нахожу, по крайней мере, три или четыре перезагрузки, которые происходили во время, отделяющее развал Советского Союза и нынешнее время. Каждый раз они заканчивались неудачами. Это говорит только о том, что происходит очень серьезная борьба, очень серьезная внутренняя дискуссия и внутренняя работа между старыми схемами, которые доминируют: концептуальными идеологическими схемами с одной стороны, и примитивными геополитическими схемами с другой стороны, которые мешают тем силам, тем попыткам, которые пытаются провести в жизнь новые сферы отношений. Они были, собственно, намечены Европейской хартией 1990 года: о создании единой Европы, и на этой основе — единого пространства цивилизованного мира.

Я надеюсь, что такой выход будет найден. Конечно, он вряд ли будет найден в результате нашей сегодняшней дискуссии окончательно и бесповоротно, но работа должна вестись. Я думаю, для этой работы есть очень серьезные основания, потому что как только мы отходим от главного кризиса, который нас сейчас опасно разделяет, к многим другим проблемам, с которыми сталкиваемся мы и Соединенные Штаты (находимся в таком состоянии, что мы должны прикасаться к этим проблемам), получается простая вещь: у нас по-прежнему нет каких-то личных, двухсторонних противоречий, которые бы нас сильно разделяли и сильно задевали. Есть противоречия, которые носят характер: мы и кто-то третий.

С другой стороны, у нас существует очень много совпадающих схем. Об этом много говорили, наверное, будут говорить и сегодня. И в военно-стратегическом плане, и в плане региональных проблем. Американский президент назвал нашу страну региональной державой. Некоторых это очень обидело и возмутило. Меня почему-то совершенно не возмутило. Во-первых, каждая страна является региональной державой. И Соединенные Штаты Америки в определенной степени являются региональной державой. Представьте себе, были бы их отношения с Мексикой или Канадой такими же, как сейчас, если бы Мексика и Канада замещали Японию и Китай территориально и геополитически. Конечно, нет.

Поэтому проблема состоит в том, что Россия при всех ее сложностях, трудностях и проблемах по-прежнему является региональной державой, но только такой региональной державой, которая соседствует практически со всеми значимыми регионами. И поэтому решать проблемы без ее участия все равно очень трудно, где бы то ни было: будь то Ближний Восток, будь то Афганистан, будь то, конечно же, европейские дела.

В связи с этим, я хотел бы сказать, что если мы немножечко осмотримся, посчитаем до десяти и поглядим, нельзя ли нам все-таки отойти от старых схем борьбы с нулевой суммой, посмотреть на то, как надо действовать в современном XXI веке, что можно сделать, как можно сделать, то любые проблемы (мне кажется, что и проблемы нынешнего европейского, украинского кризиса) могут быть решены. Они могут быть решены, потому что они не могут не быть решены. Нет никакого выхода, кроме решения этого вопроса. А решение этого вопроса зависит, по-моему, все же прежде всего от Соединенных Штатов и от нас.

Вы знаете, я не на все 100 процентов соглашаюсь с тем, что иногда говорит президент Лукашенко. Иногда даже скорее на 95 процентов у меня возникают сомнения. Но вот недавно, буквально сегодня я прочитал его заявление, с которым я полностью согласен. Если Россия и США захотят, чтобы там был мир (там — в Европе, в данном случае на востоке Украины), вопрос будет решен однозначно. Я с этим согласен. Давайте попробуем согласиться с господином Лукашенко, и ситуация начнет налаживаться.

Кстати говоря, одним из самых серьезных импульсов для того, чтобы все-таки вступить на этот путь, должен быть импульс... Конечно, основные импульсы – это импульсы рациональные, логические, внешнеполитические, внутриполитические. Но для меня, например, очень важен внутриполитический импульс. Мне не нравится, как развиваются отношения между Соединенными Штатами и Россией не в последнюю очередь потому, что мне бы очень хотелось, чтобы наша внутренняя политика в меньшей степени была бы заложником этих отношений.

Во-вторых, я хотел бы сказать, что все-таки традиции (и в этом смысле я согласен со многими нынешними людьми традиции), традиционные ценности являются очень существенными. Позитивный знак в российско-американских отношениях является традиционной ценностью. Между прочим, еще в период борьбы за независимость Соединенных Штатов, как нам всем известно, между нами были такие отношения, которые содействовали этой независимости. И вот этот позитивный знак в наших отношениях, кульминацией которого, конечно, была встреча на Эльбе, должен быть эмоциональным фактором, который воздействует на рациональные решения. Еще раз поздравляю вас!