Содержание

Любая попытка уменьшить риски непреднамеренной эскалации, связанные с возрастанием степени переплетения неядерных вооружений с ядерными и с их вспомогательными силами и средствами, должна начинаться с серьезного анализа этих рисков. Если учесть, что они во многом зависят от субъективных факторов — того, как стороны конфликта трактуют намерения друг друга, — очень важно, чтобы Вашингтон понимал проблемы, которые волнуют Москву и Пекин, а Москва и Пекин — проблемы, которые волнуют Вашингтон (при этом не важно, насколько серьезны и обоснованны сами проблемы).

James M. Acton
Acton holds the Jessica T. Mathews Chair and is co-director of the Nuclear Policy Program and a senior fellow at the Carnegie Endowment for International Peace.
More >

В этом контексте наиболее значимым представляется следующий вывод, сделанный на основе анализа, проведенного в предыдущих главах: в рамках как традиционного, так и современного стратегического подходов и в Китае, и в России уделяется очень мало внимания ситуации непреднамеренной эскалации. Эксперты этих стран практически никогда не говорят о том, насколько она опасна, — в отличие от авторов данной публикации (и это относится даже к Тун Чжао и Ли Биню, хотя они и подчеркивают, что настроены несколько более оптимистично, чем многие их западные коллеги). И в Китае, и в России широко распространено убеждение, что любое повышение уровня агрессии в условиях конфликта будет продуманным и контролируемым. Например, российские исследователи Алексей Арбатов, Владимир Дворкин и Петр Топычканов отмечают: «Российские специалисты пусть неосознанно, но все же исходят из допущения, что решение о применении военной силы, в том числе ядерных вооружений, принимается на основе рационального подхода». В подобном ключе рассуждают и Тун Чжао и Ли Бинь, приводя в пример традиционную для китайцев уверенность в том, что высшее командование всегда надежно контролирует военные действия и полностью ими управляет. А ситуации неопределенности, которые могут возникнуть во время войны, или вероятность того, что высшие военачальники не смогут в полной мере оценить военную обстановку или эффективно контролировать военные действия, серьезно не рассматриваются.

По иронии судьбы уверенность в том, что непреднамеренная эскалация конфликта практически невозможна, в действительности делает ее более вероятной. Дело в том, что из-за этой уверенности в мирное время политические и военные лидеры не склонны идти на снижение рисков, а в военное время они скорее будут интерпретировать неоднозначные события в самом негативном свете.

Москва и Пекин считают, что США планируют ослабить их потенциалы ядерного сдерживания с помощью своих современных неядерных вооружений. В результате неядерные военные действия США, которые непреднамеренно затронули бы ядерные силы одной из этих двух стран, могут быть истолкованы как начало неядерной контрсиловой операции. В условиях серьезного конвенционального конфликта вероятность таких операций становится пугающе высокой. Так, Алексей Арбатов, Владимир Дворкин и Петр Топычканов отмечают, что «российские стратегические подводные лодки и бомбардировщики дислоцируются на тех же самых базах, что и корабли и самолеты многоцелевого назначения, и удары, на них направленные, могут непреднамеренно поразить стратегические средства».

Еще более опасной может оказаться ситуация, когда неядерные вооружения применяются против вспомогательных сил и средств двойного назначения, особенно против спутников системы раннего предупреждения. И здесь обе группы авторов этого исследования придерживаются нетипичной для экспертов этих стран позиции, что к эскалации могут привести не только удары США по Китаю или России, но также и китайские или российские удары по США.

Например, Тун Чжао и Ли Бинь отмечают, что в китайском стратегическом сообществе озвучиваются предложения в случае конфликта нанести удар по американским спутникам системы раннего предупреждения, чтобы «ослабить боевые возможности противоракетной обороны США на театре военных действий и тем самым обеспечить эффективность неядерных ракетных ударов Китая по американским и (или)  тайваньским целям в этом регионе». Тун Чжао и Ли Бинь продолжают:

Несмотря на то что некоторые китайские эксперты понимают, что эти спутники также обеспечивают раннее обнаружение стратегических средств ядерного нападения, они, по всей видимости, полагают, что США смогут правильно интерпретировать применение противоспутниковых систем в войне, которая носит неядерный, ограниченный и региональный характер. И аргументом в пользу такого предположения они считают то обстоятельство, что Китай очевидным образом не располагает боевыми возможностями для нанесения серьезного ущерба мощным ядерным силам США, то есть с военной точки зрения было бы неразумно даже пытаться добиться такой цели. Однако китайские эксперты упускают из виду возможность того, что США истолкуют такие удары как подготовку Китая к тому, чтобы первым применить ядерное оружие с целью устрашения противника, а отнюдь не как попытку нанести обезоруживающий удар.

И все же основное внимание обеих — российской и китайской — групп авторов этой публикации уделено рискам эскалации, обусловленным боевыми возможностями США. Обе группы высказывают беспокойство в связи с различными технологическими разработками, в частности — гиперзвуковых ракетно-планирующих систем. Согласно Тун Чжао и Ли Биню, китайские эксперты «всегда считали, что США заинтересованы в преднамеренном использовании гиперзвукового оружия в целях нанесения упреждающего удара по ядерным силам Китая», в результате чего Пекин будет «склонен интерпретировать неоднозначные действия США как нападение на его ядерные силы». (В отличие от баллистических ракет, ракетно-планирующие средства являются маневренными, поэтому их цели остаются неизвестными противнику вплоть до момента попадания. Запуск Вашингтоном такого средства в район Китая, где размещены объекты и ядерных, и неядерных сил, спровоцировал бы ситуацию неопределенности.)

Между тем Алексей Арбатов, Владимир Дворкин и Петр Топычканов основное внимание уделяют проблемам обнаружения удара ракетно-планирующими средствами. Раннее обнаружение особенно важно для России, которая все еще в значительной степени придерживается стратегии ответно-встречного удара как способа обеспечения выживаемости своих межконтинентальных баллистических ракет (МБР). Алексей Арбатов, Владимир Дворкин и Петр Топычканов утверждают:

Наземные РЛС способны обнаружить приближающийся планирующий летательный аппарат только на конечном участке траектории его полета, что на самом деле слишком поздно для того, чтобы запустить МБР до их поражения противником. В результате нанесение ответно-встречного удара пришлось бы осуществлять исключительно по данным спутников, которые засекли пуск ракетно-планирующих средств, без подтверждения факта нападения наземными РЛС.

Очевидно, что пуск МБР, основанный лишь на одной технологии обнаружения, — нежелательная стратегия для России. Со временем Китай также может оказаться в подобной ситуации. Тун Чжао и Ли Бинь отмечают, что в Китае звучат призывы принять стратегию «пуска по сигналу предупреждения» и что там уже разрабатывают технологию, которая сделает это возможным. Если Китай пойдет на такое изменение стратегии, он столкнется с теми же проблемами, что и Россия при подготовке планов противодействия удару с применением ракетно-планирующих средств со стороны США.

При этом у России и Китая очень разные ядерные доктрины и оперативно-стратегические планы и столь же разное представление о характере конвенциональной войны, которую каждая из этих стран могла бы вести против США. Поэтому и динамики эскалации американо-российского и американо-китайского конфликтов могут существенно различаться. Очень важно понимать специфику каждого из этих сценариев.

Центральное место в современных российских стратегических разработках занимает концепция «воздушно-космической войны» против США и НАТО. И хотя, по мнению Алексея Арбатова, Владимира Дворкина и Петра Топычканова, смысл этой концепции крайне расплывчат, воздушно-космическая война рассматривается в ней как «долговременный единый технический и оперативный континуум применения обычных и ядерных, оборонительных и наступательных, баллистических и аэродинамических систем оружия». Они утверждают, что такой конфликт создаст «почву для переплетения обычных и ядерных вооружений».

Свой вклад в такое переплетение вносит и ядерная стратегия Москвы. Россия обладает обширным арсеналом тактического ядерного оружия и может применить его на ранней стадии конфликта. По оценке Алексея Арбатова, Владимира Дворкина и Петра Топычканова, эти ядерные вооружения «могут стать объектом непреднамеренного нападения… поскольку средства их доставки размещены на базах, находящихся вблизи мест дислокации частей и вооружений сил общего назначения, и могут быть применены совместно с ними». Еще большее беспокойство вызывает то обстоятельство, что переплетение обычного и ядерного оружия может побудить Россию к нанесению «выборочных упреждающих стратегических ядерных ударов» в попытке «помешать военно-морским и военно-воздушным силам США, участвующим в конвенциональном вооруженном конфликте, действия которых были восприняты как неядерный контрсиловой удар по аэродромам, базам ВМФ и по их системам командования, управления, связи и информации». Следует подчеркнуть, что нанесение ограниченных ядерных ударов не является частью официальной политики России, но эту стратегию открыто поддерживают эксперты, связанные с государственными структурами страны. При этом западные аналитики (или как минимум те из них, у кого нет доступа к секретным данным), по-видимому, не заметили дискуссий на эту тему.

У Китая ядерных сил гораздо меньше, и они не столь диверсифицированы, как российские. К тому же Китай принял на себя обязательство не применять ядерное оружие первым. Но несмотря на то, что такая доктрина защищает от некоторых рисков вовлечения в конфликт, она одновременно может усугубить другие. Например, из-за того, что ядерные силы Китая намного меньше российских, Пекин может больше беспокоиться о возможности противосилового удара обычными средствами — даже если применение Китаем ядерного оружия для нападения на неядерные силы США, которые, по мнению Пекина, могут угрожать его ядерным средствам сдерживания, представляется крайне маловероятным. Важно отметить следующее: по мнению Тун Чжао и Ли Биня, из-за недоверия между Вашингтоном и Пекином потенциальная выгода от того, что Китай придерживается именно такой доктрины, оказывается не столь значительной, какой могла бы быть. В частности, китайские эксперты в целом выражают «полную уверенность» в том, что Китай собирается придерживаться взятых обязательств не применять ядерное оружие первым. Поэтому они склонны полагать, что Вашингтон не станет толковать неоднозначные действия Китая, — например, нанесение ударов по американским спутникам системы раннего предупреждения — как подготовку к применению ядерного оружия. Тун Чжао и Ли Бинь признают, что многие западные эксперты «сомневаются в том, что Китай будет придерживаться обязательства не применять ядерное оружие первым при любых условиях», но при этом считают, что это далеко не единственная проблема, на которую может повлиять взаимное непонимание.

Характер возможных рисков эскалации зависит и от стратегической географии театра военных действий. Операции ВМС, которые стали бы важным средством боевой поддержки наземной войны в Европе, разворачивались бы в самом центре американо-китайского конфликта 1. Это значит, что могут возникнуть опасные контакты между американскими автономными необитаемыми подводными аппаратами (АНПА) и формирующимися силами китайских атомных подводных лодок, вооруженных баллистическими ракетами (ПЛАРБ). По словам Тун Чжао и Ли Биня, в Китае озабочены тем, что в ближайшем будущем «АНПА могут быть развернуты на входе на базу подводных лодок или в узких морских проливах для отслеживания их местонахождения и передвижения». Такие операции могли бы не только угрожать китайским ПЛАРБ и многоцелевым подводным лодкам, но имели бы и другие последствия: «Даже если США захотят создать угрозу только многоцелевым подводным лодкам Китая, но не ПЛАРБ, возникнет реальный риск того, что Китай тем не менее решит, что его ядерные силы и средства сдерживания морского базирования находятся в опасности». Такое переплетение ядерных и неядерных вооружений может затронуть не только АНПА. Американские многоцелевые подводные лодки тоже могут нести угрозу как для китайских ПЛАРБ, так и для многоцелевых подводных лодок. И все же именно АНПА делают эту проблему более серьезной — не в последнюю очередь потому, что они могут быть развернуты в гораздо более значительном количестве, чем многоцелевые подводные лодки, а также потому, что из-за отсутствия экипажа перед АНПА могут быть поставлены задачи более агрессивного характера, но при этом и более рискованные, чем те, которые обычно выполняют многоцелевые подводные лодки.

Одно важное и труднообъяснимое различие между российскими и китайскими субъективными оценками связано с вероятностью проведения кибернетических атак на системы командования, управления, связи и информации ядерных сил и системы двойного назначения. Тун Чжао и Ли Бинь отмечают, что «китайские аналитики демонстрируют высокую степень информированности и понимания потенциальной уязвимости китайской системы оперативного управления ядерными силами, особенно в случае несанкционированного кибернетического проникновения в эту систему». В свете этой предполагаемой уязвимости они анализируют, как установление факта проникновения в сеть системы оперативного управления ядерными силами способно стать серьезнейшей причиной для эскалации, даже если единственной целью атакующей стороны был шпионаж. Напротив, Алексей Арбатов, Владимир Дворкин и Петр Топычканов в меньшей степени озабочены последствиями применения кибернетического оружия (хотя и предупреждают, что из-за секретности, которая окружает эту область, невозможно сформулировать «даже приблизительные» выводы по этому вопросу). В частности, они утверждают, что, хотя некоторые компоненты существующей в стране системы оперативного управления ядерными силами, включая спутники системы раннего предупреждения, могут оказаться уязвимыми в случае кибернетического вмешательства, системы прямой коммуникации со стратегическими ядерными силами «изолированы и обладают высоким уровнем защиты» и «по всей вероятности, неуязвимы для кибернетических атак». Российское аналитическое сообщество разделяет этот взгляд, — по крайней мере, это единственный вывод, к которому можно прийти в условиях отсутствия российских публикаций по этой проблематике. Бесспорно, в рамках усилий по оценке рисков эскалации конфликта наиболее значимыми являются взгляды и оценки представителей российских государственных органов и вооруженных сил, и остается неясным, совпадают ли они с позицией аналитиков из неправительственных структур.

Наиболее реалистичный — как минимум на первых порах — путь к устранению или снижению уровней указанных выше рисков эскалации — это путь принятия односторонних мер. Некоторые из них, включая пересмотр планов ведения военных действий, неизбежно должны держаться в тайне, что делает затруднительной оценку изменений в этой области. И тем не менее такие усилия могут оказаться достаточно эффективными. В конечном итоге риски эскалации, возникающие вследствие переплетения обычных и ядерных сил, зависят не только то того, какие именно системы вооружений закупаются государством в мирное время и как они применяются в военное, но и от понимания военно-политическим руководством того обстоятельства, что могут возникнуть проблемы интерпретации — как с той, так и с другой стороны. Лица, отвечающие за принятие стратегических решений в условиях кризиса, должны быть лучше информированы о рисках непреднамеренной эскалации и осознавать всю сложность этой ситуации. Что должно найти свое отражение в политике закупок военной техники и снаряжения, а также в военном планировании. Это могло бы стать эффективным подходом к снижению рисков. Уточним: «отражение» рисков эскалации в политике и планировании не означает, что указанные факторы должны превалировать над вопросами стратегии и тактики. Они должны быть аргументом при формировании взвешенного и разумного подхода к принятию решения о том, отвечает ли новая система вооружения или оперативная концепция интересам государства.

В идеале Китай, Россия и Соединенные Штаты должны приступить к этому процессу, не оглядываясь на действия друг друга. Конечно, учитывая, что Китай и Россия считают непреднамеренную эскалацию маловероятной, довольно сомнительно, что Пекин или Москва начнут действовать в этом направлении, да и ситуация в США выглядит не намного более оптимистичной — вряд ли нынешняя администрация будет уделять больше времени и внимания этому вопросу. И тем не менее правительства трех государств должны осознавать, что они не только ничего не потеряют, если начнут односторонние и засекреченные действия в этой области, но могут многое приобрести. Аналитики из неправительственных структур всех трех государств могли бы сыграть положительную роль, укрепляя и усиливая взаимодействие со своими правительствами — как публично, так и в частном порядке, сообразно обстоятельствам — и привлекая их внимание к тому, насколько серьезными могут оказаться риски эскалации.

Вторым шагом на этом пути, который может быть сделан одновременно с первым, могли бы стать межправительственные обсуждения указанных проблем. На начальном этапе целью такого диалога может быть формирование более точной оценки рисков эскалации — за счет того, что стороны станут лучше понимать точку зрения потенциального противника. С учетом влияния, которое имеют сопутствующие факторы и общий контекст на формирование рисков эскалации, целесообразно провести американо-китайские и американо-российские обсуждения по отдельности, а не в формате единого трехстороннего процесса.

Принцип взаимности — который предполагает, что каждая из сторон действительно станет лучше понимать позиции других участников диалога, — станет важнейшим фактором устойчивого развития переговорного процесса. Тун Чжао и Ли Бинь уже сделали первые шаги в этом направлении, определив конкретные области, в рамках которых Китай мог бы объяснить Соединенным Штатам свои подход и логику. Они утверждают, что если бы Вашингтон заверил «китайских руководителей, что он признает факт взаимной уязвимости и намерен строить свои оперативно-стратегические планы и военную доктрину на основе этого факта», то Пекин был бы готов «объяснить свою позицию по будущим китайским гиперзвуковым вооружениям — будут ли они оснащены обычными или ядерными боевыми частями, а также какие именно системы космического базирования могут рассматриваться как законные цели и при каких условиях». Исследования Алексея Арбатова, Владимира Дворкина и Петра Топычканова дают основания полагать, что указанные выше проблемные вопросы — перспективные неядерные вооружения и выживаемость средств космического базирования системы оперативного управления ядерными силами — могут быть темой плодотворного диалога и между США и Россией. Рассмотрение вопросов взаимодействия кибернетических вооружений и системы оперативного управления ядерными силами могло бы стать третьей точкой пересечения интересов в рамках американо-китайских и американо-российских дискуссий. Что касается России, то такие дискуссии, как представляется, стоило бы начинать с базового вопроса — видит ли тут Москва предмет для разговора.

США и Россия согласились обсуждать вопросы стратегической стабильности, и эскалационные последствия переплетения обычных и ядерных вооружений могли бы быть рассмотрены в ходе такого обсуждения. Первый раунд переговоров состоялся в сентябре 2017 года, но пока нет особых оснований ни для оптимизма, ни для предположения, что эти переговоры приведут к содержательному и продуктивному диалогу. Начать американо-китайские переговоры может оказаться еще сложнее в свете причин, изложенных Тун Чжао и Ли Бинем. Между тем параллельные обсуждения с участием специалистов, не имеющих официального статуса, могли бы заполнить пробел в двустороннем общении и, хотелось бы надеяться, проложить путь к началу межправительственного диалога.

В долгосрочной перспективе укрепление доверия и даже появление формальных инструментов контроля могут сыграть важную роль в снижении рисков, хотя пока будущее этой области выглядит довольно неопределенным (дело в том, что этим мерам должны предшествовать межправительственные обсуждения, но и до этого пока еще очень далеко). Тем не менее правительства этих стран могут и должны начать работу по формированию и оценке предложений по указанной проблеме.

Что касается диалога США и России, хорошей отправной точкой могли бы стать три конкретных предложения, сформулированных Алексеем Арбатовым, Владимиром Дворкиным и Петром Топычкановым: заключение соглашений о транспарентности, которые препятствовали бы «негласному сосредоточению» средств доставки крылатых ракет морского и воздушного базирования в пределах досягаемости «стратегических целей» другой стороны; заключение соглашения о запрете на испытания и развертывание специализированных видов противоспутникового оружия и учет межконтинентальных ракетно-планирующих средств в рамках основных предельных уровней последующего за СНВ-3 соглашения. Вашингтон и Москва должны решить, приемлемы ли для них эти предложения, а если нет — можно ли их модифицировать с тем, чтобы они устраивали обе стороны. Например, Вашингтон уже давно беспокоит, что невозможно проверить выполнение запрета на противоспутниковые вооружения. Решить эту проблему можно было бы с помощью мер по укреплению доверия, призванных обеспечить защиту спутников на геостационарных или на вытянутых эллиптических орбитах (на которых находятся ключевые средства космического базирования системы оперативного управления ядерными силами). Вашингтон и Москва также должны задаться вопросом, какие именно концепции по укреплению мер доверия им выгодно обсуждать отдельно, а какие — в составе сбалансированного пакета. Опять же, если официальные лица пока к этому не готовы, начать проработку приведенных выше вопросов могли бы аналитики из неправительственных структур.

Некоторые проблемы, которые возникнут на этом пути, вполне очевидны, другие могут оказаться непредсказуемыми. Тун Чжао и Ли Бинь подняли еще один проблемный вопрос, который зачастую упускают из виду, хотя он может оказаться достаточно серьезным: «Кто виноват?» Они отмечают, что многие китайские эксперты возлагают ответственность за появление рисков эскалации на США и поэтому считают, что именно Вашингтон должен принимать корректирующие меры. Аналогичным образом некоторые американские официальные лица утверждают, что коль скоро Китай сделал выбор в пользу использования некоторых сил и средств системы командования, управления, связи и информации для сопровождения и ядерных, и неядерных операций, то именно Пекин должен нести ответственность за последствия этого решения. Нетрудно представить, что американские и российские представители властных структур тоже перекладывают «вину» и ответственность друг на друга.

Однако в эпоху ядерных вооружений понятие вины может фигурировать только в схоластических спорах. Риски непреднамеренной эскалации разделяют все стороны, так что и ответственность за контроль этих рисков ложится на всех. Только оказавшись на грани катастрофы во время Карибского кризиса 1962 года, США и Советский Союз осознали это и начали процесс снижения рисков — пусть даже он шел неравномерно и порой останавливался. К сожалению, официальные лица Вашингтона и Москвы, похоже, забыли этот урок. В Пекине же, возможно, его и не знали — у Китая крайне ограниченный опыт участия в серьезных ядерных кризисах. Но какими бы реальными и серьезными ни были разногласия между США и Россией и между США и Китаем, три государства должны приложить максимум усилий по снижению рисков непреднамеренной эскалации, чтобы не оказаться на грани ядерной войны или даже перейти эту грань.

Примечания

1 По этой, а также и по другим причинам риски эскалации конфликта, связанные с использованием АНПА, представляются, по крайней мере на интуитивном уровне, гораздо более серьезными в случае американо-китайского, а не американо-российского конфликта. Российские морские ядерные силы более многочисленны, чем китайские, и покрывают акваторию двух океанов. Российские ПЛАРБ также являются менее шумными, чем китайские, к тому же загруженные морские проливы в западной части Тихого океана обычно более сложны для прохода кораблей, чем проливы Северной Атлантики. Однако необходимо провести более глубокие исследования, чтобы определить, насколько верны такие интуитивные предположения. В частности, между Белым морем (где базируется российский Северный флот) и Баренцевым морем находится очень узкий морской проход, и потенциальные операции американских АНПА в этом районе заслуживают особого внимания.