Invalid video URL
Что происходит в треугольнике США-Украина-Россия?
О вариантах эскалации для Путина, ответе Европы на гибридные атаки Кремля и реальной цене войны для России.
Текст был расшифрован автоматически.
Татьяна Фельгенгауэр. Всем привет! Здравствуйте! Вы на канале Carnegie Politika, Берлинского центра Карнеги по изучению Евразии и России. А я приветствую здесь главу Берлинского центра Карнеги Александра Габуева. Александр, здравствуйте!
Александр Габуев. Здравствуйте, Татьяна!
Фельгенгауэр. Здравствуйте, уважаемые зрители! Да, зовут меня Таня Фельгенгауэр, и сейчас будем разговаривать с Александром про неизвестное на самом деле. Потому что военные обозреватели, наши коллеги, и Майкл Кофман, и многие другие, они часто используют словосочетание «туман войны». Мы не очень можем представить и понять, как именно что развивается внутри войны, потому что есть очень много переменных факторов, которые не дают полноценно проанализировать ситуацию и построить какие-то прогнозы.
А я хочу поговорить не про туман войны, а про калейдоскоп заявлений. Потому что вот оно крутится, крутится, крутится, но никак не сложится в какую-то картинку. И вращает этот калейдоскоп, разрушая картинку, Дональд Трамп, президент Соединенных Штатов Америки. Сейчас очередной оборот, причем довольно крутой.
Мы слышим заявления о дизельной сделке. Не очень понятно, что происходит с разведданными. То ли перестали передавать, то ли только угрожают, что перестанут передавать. «Старлинк» вроде как отрубили, но не очень понятно. То есть очень много заявлений и очень мало понимания, как сейчас выглядит, собственно, статус-кво отношения США, Украины, России. Как вы видите эту картинку?
Габуев. Я согласен с коллегами о тумане войны и тумане дипломатии. Мне нравится ваша метафора с калейдоскопом. Я думаю, что мы увидим кручение этого калейдоскопа еще более драматичное по мере того, как президентский срок Дональда Трампа будет истекать. Давайте попробуем отделить то, что мы знаем, от того, что мы не знаем.
Что мы знаем? Мы знаем, что Дональд Трамп ведет переговоры с российской стороной о прекращении войны в Украине. В этом участвует и украинская, и европейская сторона. Переговоры активизировались после лета. И из многочисленных сообщений в прессе, из моего общения с разными чиновниками с разных сторон, мне сложилось такое впечатление, что Белый Дом надеялся, что сделку удастся заключить быстро.
Причем Трамп считал еще в сентябре, что мир может наступить, по крайней мере, перемирие и прекращение активных боевых действий до промежуточных выборов в конгресс США. То есть до начала ноября. Именно с этим связана и поездка Уиткоффа и Кушнера сначала в Москву, потом в Киев. И вот вся активизация переговоров.
Довольно быстро стало понятно, что достичь полноценного прекращения огня не удастся. Поэтому Трамп решил сконцентрироваться на том, что волнует его сейчас больше всего. А волнуют его цены на топливо в США, прежде всего дизель. И здесь у российской стороны появилась прекрасная идея, как предложить Трампу такую сделку, что вот Россия готова поставлять дизель на мировой рынок, соответственно цены снизятся и тем самым Трамп достигнет части своих целей, сможет предъявить это избирателю как большое достижение.
Поскольку естественно сказать, что цены на дизель в мире выросли прежде всего из-за начатой Трампа войны на Ближнем Востоке. Трамп этого признать не может ни публично, мы не знаем, что творится в его голове, но тем не менее. И этот ход сработал, Трамп согласился на эту сделку, объявил о ней. С России сняли часть санкций, касающихся поставки дизеля на мировой рынок.
И мы знаем, что объемы, которые Россия готова поставить, не очень значительные. Максимум это может привести к снижению цен на 1–2 доллара за баррель в оптимистичном сценарии. Об этом можно послушать моего коллегу Сергея Вакуленко, который рассказывает с куда большим количеством технической детали, чем я когда-либо смогу.
В любом случае, пока что Трамп этим удовлетворился, и начал давить на Украину с тем, чтобы Украина прекратила атаки на российские НПЗ. Мы видим, что последние 3 дня, если я не ошибаюсь, Украина по российским НПЗ не бьет, хотя официально не отказывалась от этого. Трамп сказал, что есть некое энергетическое перемирие.
Что означает энергетическое перемирие, не очень понятно. Если это перемирие, в котором Украина не атакует российские НПЗ, и Россия не атакует украинские НПЗ, то это не совсем равный размен. Потому что в Украине есть один крупный НПЗ Кременчугский, который, собственно, не работает с начала полномасштабных боевых действий, топливо в Украину завозится.
Украина не атакует российские НПЗ последние несколько дней, но Россия, как мы знаем, продолжает атаковать объекты украинской энергетической инфраструктуры. Сегодня ночью были атакованы ТЭЦ в Киеве. И сама кампания по тому, чтобы заморозить украинские крупные города этой зимой, выдавить население в Европу и усилить российский переговорный рычаг, она не заканчивается.
И вот в этом контексте появились еще угрозы. Опять-таки, это не то, что официально говорил Трамп. Это сообщение газеты Financial Times со ссылкой на европейских дипломатов и на источники в американской администрации, что Америка грозит прервать поставку разведданных. Мы знаем, что были две ночи подряд атаки российские, которые Украина не смогла перехватить.
И президент Зеленский говорил о том, что Украина не получила данные от партнеров об этих атаках. Здесь очень такой вот тонкий нюанс. Из того, что мы знаем, он не обвинял американскую сторону напрямую, что она перестала поставлять разведданные. Мы знаем, что Россия иногда использует, например, С-400, которые базируются где-то очень близко под границей или на оккупированных территориях.
Время разворачивания этого комплекса, ну, минут 15. Опять-таки, я не военный специалист, но это то, что у меня есть в памяти. Он может отстреляться и быстро передислоцироваться. То есть в данном случае некоторые из этих запусков ловить достаточно сложно, даже если США стараются передать всю информацию по баллистическим пускам.
Потому что какие-то вещи, когда поднимают эти самые тушки или используют установки, которые расположены дальше от границы, за которыми американцы хорошо следят, у Киева есть достаточно времени, им достаточно рано передают разведданные, чтобы попробовало подготовиться. Некоторые из этих запусков пробиваются, потому что отследить сами пуски тяжело. Вот и российская сторона старается их маскировать.
Поэтому, возможно, в данном случае речь идет именно о вот таких успешных российских пусках, а не о прерывании передачи разведданных. По крайней мере, президент Зеленский напрямую Америку в прерывании передачи разведданных не обвинял. Украинский МИД, насколько я помню, говорил о том, что пока разведданные поставляются, коллеги, тот же Майк Хофман и так далее говорят, что обмен разведданными по-прежнему идет.
Поэтому пока что это только потенциальная угроза. Как интерпретировать заявление президента Зеленского? Я думаю, что президент Зеленский хочет сказать тем самым, что передача разведданных от Америки жизненно важна. Она помогает сбивать российские ракеты, спасать жизни. Поэтому это ни в коем случае не должно прекращаться.
Что касается «Старлинка», то здесь у нас информации пока что мало. Мы знаем, что гражданский «Старлинк» на определенной пропускной способности сохраняется. Возможно, отключили Starshield и высокую передачу данных, что усложняет и украинские атаки по оккупированным территориям и по объектам на международно-признанной территории России.
Но пока данных мало, поэтому я воздержусь от того, чтобы комментировать, что происходит на самом деле. Я думаю, что мы узнаем в ближайшие дни больше деталей.
Фельгенгауэр. Тогда воспользуюсь переменой темы для того, чтобы напомнить про лайки и подписки. Это очень важно. Ну и встретимся с вами в комментариях. А что тогда можем сказать про другую линию противостояния? Назову это так. Россия против Европейского Союза. В последнее время мы видим все более и более тревожные не только заявления, но и действия.
Вот здесь, наверное, мы уже не будем оперировать метафорой калейдоскоп заявлений, потому что здесь мы видим какие-то более конкретные события. И насколько серьезна эта ситуация? Можно ли уже использовать слово «реальная эскалация» не на дипломатическом уровне?
Габуев. Да, мы находимся, к сожалению, в зоне реальной эскалации. Прежде всего... в самой российско-украинской войне, но она и перекидывается на Европу. Давайте попробуем просто несколько слоев разобрать. Первое, что происходит в войне, это то, что линия фронта у нас, скорее всего, плюс-минус стабилизировалась, да, там большая килл-зона. Вот там как раз очень много тумана войны, как это описывают Майк Кофман, который там был летом и ездит еще.
Это ситуация, где у вас есть вот довольно протяженная килл-зона, в которой, как в слоеном пироге, разные позиции российские, украинские, поэтому сказать, кто что контролирует, провести четкую линию на карте достаточно сложно. Но мы знаем, что российское продвижение сильно затормозилось, что Украина проводит успешные контрнаступательные действия в районе Лимана операции «Вивальди», там много всякого оперативного тумана.
Но, судя по всему, элитные самые продвинутые украинские части с новым командующим генералом Драпатым и со своими командующими пытаются найти возможность снова вернуть в войну маневр, а не только вот это вот позиционное движение через российскую тактику инфильтрации. И Украина, судя по всему, к инфильтрации как-то более-менее адаптировалась и находит какие-то свои контршаги.
Владимир Путин, при этом, как мы знаем, скорее всего, остается дезинформированным относительно того, что у нас на линии фронта на самом деле происходит. Потому что, опять-таки, вот его заявления про Купянск и про Светогорск, которые не бьются ни с какой наблюдаемой реальностью, вряд ли можно объяснить сложной теории заговора, что на самом деле Путин все знает, а вот он говорит неправду, потому что в этом есть какой-то глубокий стратегический замысел. Скорее всего, он просто не знает, что ему настолько нагло врут.
Так или иначе, линия фронта сейчас не самое главное, хотя важное и, может быть, еще более важное в следующем году, что происходит. Самое главное — это война городов и война тылов. И здесь у России в данный момент есть преимущества, потому что Россия производит до 100 баллистических ракет в месяц. У Украины, как мы все знаем, мало перехватчиков.
Плюс Россия вот на конкретном цикле гонки военных инноваций вырвалась вперед с дронами на движке, которые, ну, по сути, такая дешевая крылатая ракета. Россия может их запускать много, в плохие для Украины дни — сотнями. И у Украины уже есть перехватчики, которые она тестирует, она сбивает лучше. Есть вот эти вот стационарные турели с пулеметами корейского производства, которые их сбивают, но, тем не менее, не в достаточном количестве.
И это дает возможность России атаковать не только крупные цели, но и локомотивы, подвижный состав и так далее. Цель, понятно, цель максимально нанести урон украинской экономике, чтобы было меньше денег для финансирования войны, обороны, меньше сбор налогов и так далее. Плюс, если сделать жизнь в городах невозможной, то значительная часть населения может покинуть крупные города и переехать сначала на Запад Украины и потом, возможно, в Европу, создав давление на европейское общественное мнение, в том числе в 2027 год — это супервыборный год.
Будут президентские выборы во Франции, будут парламентские выборы в Испании, Италии и Польше. И если вот эта вот волна новых украинских мигрантов окажется настолько мощной, что население качнется вправо против поддержки Украины, то Владимиру Путину будет воевать, конечно же, легче. Поэтому здесь мы наблюдаем очень серьезную эскалацию с российской стороны.
Ну, естественно, Украина, поскольку ей сложнее играть от обороны в защите своих городов, просто нету этих патриотов из-за начатой Трампом войны, они не производятся в достаточном количестве. Украина максимально старается играть от нападения, атакуя российские объекты инфраструктуры. Вот в последнее время началась охота за российскими центрами обработки данных.
Ну, Россия начала ее первой, ну, открыла ящик Пандоры, если пользоваться выражением Владимира Путина. И теперь посмотрим, кто нанесет друг другу больше урона из того, что мы читаем от коллег Маши Коломыченко из The Bell. Скорее всего, России придется сложнее просто потому, что у нее гораздо больше концентрация рынка интернет-услуг завязана на инфраструктуру Сбера и на инфраструктуру Яндекса. И здесь попадание по нескольким центрам обработки данных, в общем, может очень значительно снизить доступность интернет-услуг.
Вот это вот эскалация, которая происходит в войне. И Россия пока что не намерена никак останавливаться. У нее нет, с точки зрения Путина, никакого стимула продолжать меньше клевать и долбить украинские города до того, как закончится зима и до того, как станет понятно, кто выиграл президентские выборы во Франции как минимум. То есть я думаю, что мы будем находиться вот в этой вот ситуации эскалации по меньшей мере до начала мая.
А там посмотрим, это еще достаточно далеко. Никаких опять-таки рычагов переговорных, чтобы заставить Путина вот сейчас это остановить, пойти на мир и прочее мы не видим. Мы потом можем поговорить, насколько к этому процессу могут подключиться другие акторы, в том числе Китай, но пока что завесим эту тему.
Фельгенгауэр. Теперь про Европу тогда, потому что как раз здесь я недавно разговаривала с экономическим экспертом, но тем не менее с Николаем Корженевским как раз по поводу того, что не наблюдается единство позиций среди европейских стран и как бы чем дальше от Украины, тем сложнее ответ на вопрос, это ваша война или это не ваша война.
Осень 2026 года. Как выглядят страны Евросоюза? Это их война или по-прежнему мы смотрим только условно на Германию, есть страны Балтии, ну и конечно Польша.
Габуев. Безусловно, это и война Евросоюза, и война, в которую Евросоюз активно вовлечен. Опять-таки понятно, что это оборонительная война Украины против российской агрессии и здесь Европа поддерживает Украину и постепенно наращивает свою поддержку и финансовую и непосредственную вовлеченность в боевые действия через свой оборонно-промышленный комплекс, через финансирование украинской военной машины и через размещение украинских военных производств на территории Евросоюза.
И это все происходит плавно, то есть здесь постепенные изменения, которые не совсем видны, потому что много чего происходило в обстановке повышенной секретности. Сейчас секретности либо нет, потому что это просто заметно, либо европейцы начали об этом говорить и гордиться, да, что вот мы развиваем совместное производство с украинцами на территории такой-то страны, восточного фланга НАТО.
Об этом говорит охотная еврокомиссия, европейская дипломатическая служба во главе с Каей Калллас и так далее. То есть, ну, это уже факт, который невозможно скрывать. И все знают, опять-таки, что значительная часть украинского бюджета наполняется из европейских фондов после того, как Трамп прекратил финансирование украинской обороны через американский бюджет и оставил только возможность для европейцев покупать американское оружие, плюс идет передача разведданных.
Вот в этой ситуации, если попробовать восстановить российскую логику, Россия понимает, что, окей, США сейчас отключились от этой войны и ожидать того, что они полностью перестанут передавать разведданные сложно. Но в любом случае США, которые только поставляют разведданные, разрешают покупать свое оружие, и то у них нету полной амплитуды, которая Украине нужна.
Санкции держат на нынешнем уровне более или менее, не то чтобы сильно следят за их исполнением, как следила команда Байдена, а даже иногда отматывают эти санкции, вроде санкций на дизель. Это уже хорошо. Без активного вовлечения Америки победить Украину проще. Главная проблема теперь это Европа, потому что Европа за все платит, Европа мешает Трампу договориться на российских условиях и надавить на Украину и Зеленского. Соответственно, теперь надо заняться Европой. Как можно заняться Европой?
Экономических рычагов нет, потому что Европа их фактически разорвала. Да, Европа платит за это большую цену, но вот рубильника, который бы Россия нажала, и Европа бы осталась обесточенной, без газа и так далее, у России сейчас нет. Соответственно, нужно сделать так, чтобы Европа начала бояться и понимать, что дальнейшее вовлечение в войну на стороне Украины будет иметь цену, причем не только экономическую, а цену в разрушениях.
У России есть инструмент, это так называемая гибридная война или различные диверсионные операции на территории Евросоюза. И мы видим, что за последний год количество этих операций выросло. Мы знаем о нескольких весьма о крупных операциях, не состоявшихся. Это вот атака на украинскую транспортную авиацию в аэропорту Лейпцига. Это атака на одно из оборонных предприятий в Эстонии, которые были властями этих стран, атрибутированы и сказано, что это делает Россия.
Но на самом деле, судя по всему, происходит гораздо больше, просто европейские правительства не всегда об этом говорят, чтобы не запугивать население. Почему Россия это делает? Во-первых, есть ощущение, что Европа превратилась в такой тыл для украинской обороны, который как будто бы неуязвимый, что Россия не будет его трогать.
В то же время сама территория России, которая долгое время была вот таким вот неуязвимым тылом для российской агрессии, перестала быть неуязвимой, потому что европейцы уже не стесняются помогать украинцам до этих объектов дотягиваться дронами, крылатыми ракетами и так далее. Соответственно, Россия тоже должна лишить Европу вот этого вот образа неуязвимости. Надо показать, что все эти объекты могут быть уязвимы, поражены и так далее. И это первое.
Второе — это месть. С точки зрения России, десятки тысяч российских военнослужащих гибнут или их тяжело ранят на линии фронта. Российские нефтеперерабатывающие объекты, дата-центры и так далее, горят, гибнут гражданские, не специально, но это как бы часть войны, в рамках кампании, которую Европа оплачивает, Европа дает там свои дроны, Европа помогает компонентами и прочее. Соответственно, за это надо мстить. И недостаточно убивать только украинцев, надо мстить и европейцам тоже.
То есть, ну, только факт, что все это происходит в контексте агрессивной войны, которую начал Владимир Путин, туда разматывать цепочку, конечно же, в российских условиях невозможно. Так надо мстить. И у российских спецслужб, естественно, масса всяких стимулов для того, чтобы это вместе осуществлять и докладывать в Кремль, что мы активно переносим войну на сторону противника.
Ну, и есть надежда того, что Европа испугается, в конце концов, и скажет: «Все, давайте проведем красную линию и не будем больше в эту войну вовлекаться». И вот ровно здесь сейчас в Европе и происходит очень большая дискуссия, о которой тоже интересно поговорить.
Фельгенгауэр. Тут сразу несколько вопросов, потому что мы сейчас описываем действия Владимира Путина и Российской Федерации как некоего такого абсолютно всемогущего и неуязвимого чего-то. Но это же не так, это же не, ну, как бы Дональд Трамп может верить Владимиру Путину, что у него там все хорошо на земле. Хотя неважно, чему верит Дональд Трамп, он сегодня одному верит, завтра другому, что выгоднее, тому и верит.
Да, сам Владимир Путин может быть уверен, что он выигрывает эту войну, что у него все под контролем и ему надо чуть-чуть дожать. Но даже если посмотреть на сводки самых скептических экспертов, на земле это не так. Соответственно, я предполагаю, что в Европе, наверное, чуть более адекватно оценивают возможности Владимира Путина. Мой вопрос, вот эта вот мысль о том, что надо отомстить, мстителка не сломается случайно? Как-то мне кажется, что переоценивают возможности Владимира Путина.
Габуев. Посмотрите, значит, да, то, что происходит на фронте позитивно для Украины, действительно, там наблюдается уже практически год. Динамика, которая сильно отличается от того, что мы видели после провала украинского контрнаступления 23 года, 24, 25 год. Россия давила, делала продвижения, не такие, как во время Второй мировой войны, но тем не менее фронт двигался достаточно активно на запад.
Сейчас движение очень сильно замедлилось, оно неравномерно на разных участках фронта и, опять-таки, Украина проводит достаточно успешные контрнаступательные действия. То есть это факт. Другой вопрос, что сейчас самые важные, наверное, театры войны и там, где больше всего жертв, больше всего разрушений. То есть жертв, наверное, больше на фронте в абсолютных количествах, но именно больше всего разрушений и то, что ведет к большей гибели гражданского населения, это именно война городов.
И это то, что очень сильно повлияет на исход войны, не списывая значения того, что происходит на фронте. И здесь Россия действительно очень сильно нарастила свои возможности. Это просто факт, поэтому всякий раз, когда европейские политики говорят, что вот, ход войны переломлен, посмотрите, давайте порадуемся горящим Wildberries, ха-ха-ха, вот сейчас путинская экономика наконец-то сломается, русские выйдут на улицы, произойдет элитный заговор.
Этого пока не происходит, и мы не видим никаких предпосылок для того, чтобы это происходило. Хотя, конечно же, российская экономика гораздо сложнее, она под куда большим давлением, об этом прекрасно рассказывает моя коллега Александра Прокопенко. Что касается возможности России наносить ущерб Украине, тоже, к сожалению, это факт, они увеличились.
И что касается гибридной войны, то здесь я бы сказал, что Россия не так успешна, как она хотела бы быть, просто потому, что Европа превентивно, Европа еще с США как капитаном западной команды, выслала многих российских разведчиков, которые работали под дипломатическим прикрытием. Сильно проредила российские разведвозможности.
И Россия в итоге вынуждена нанимать исполнителей в Даркнете, будь то украинские беженцы, будь то граждане этих стран, обращаться за помощью, за деньги, естественно, к разным криминальным структурам и пытаться проводить какие-то операции. Мы не знаем, ну вот пока что не было убито ни одного лидера оборонного концерна в Европе, хотя мы знаем, что попытки были.
Например, попытки пытались организовать российские спецслужбы против главы Rheinmetall. Все это Россия пытается делать, она неуспешна, но что-то получается. Мы знаем о диверсиях, которые работают, где-то взрываются склады с оружием и так далее. И у России опять-таки есть все больший стимул эти действия наращивать. Поэтому Европа из того, что я вижу, я провел несколько дней в разных европейских столицах, это практически тема номер один. Потому что чего очень сильно боятся европейцы, это то, что мы находимся всего в одном неудачном инциденте, в шаге от одного неудачного инцидента, где погибнет много гражданских.
То есть, условно говоря, если бы эти самолеты в Лейпциге взорвались, и там были бы вторичные детонации и так далее, там могло бы погибнуть много людей. Ситуация с поездом в Польшу, где машинист увидел что-то лежащее на путях и так далее, и это оказалось взрывное устройство, там тоже могло погибнуть много людей. Соответственно, если это случается, вдруг, не дай бог, гибнут много европейских гражданских, и об этом сейчас говорят европейские политики, в том числе Радослав Сикорский, глава польского МИДа, самый активный спикер на эту тему, то что будет делать Европа?
Европа просто скажет: «Ой, давайте заканчивать войну», или Европа будет как-то действовать и отвечать России. И отвечать как? Отвечать через Украину или отвечать напрямую? Есть, соответственно, школа мысли о том, что мы должны сфокусироваться на том, чтобы российские усилия не приносили результата на территории Европы.
Давайте больше вложим денег в нашу контрразведку, нашу полицию, оснастим их более современными технологиями, внедрим искусственный интеллект, и это поможет нам заниматься превентивными мерами, профилактикой, как делали с терроризмом во время кампании после 11 сентября. И это, наверное, это вот то, в чем согласны практически все. Другой вопрос, у каких стран сколько есть денег.
Та страна, в которой мы с вами живем, Татьяна, Германия, там есть понятные исторические причины, почему, как только говорят, что давайте вложим много ресурсов в силы внутренней безопасности, многие политики такие начинают: «Ой, не надо, мы уже один раз так делали, ни к чему хорошему это не приведет».
Но сейчас постепенно консенсус возникает, что окей, нам инвестиции во внутреннюю безопасность действительно нужны, и нужны не только из-за России, но и Иран может что-то делать. Наша молодежь может радикализироваться из-за тех ужасных кадров, которые постоянно поступают из Израиля, из сектора Газа, Северная Африка, Судан, Ближний Восток и так далее. Это более-менее понятная вещь.
Непонятная вещь — это можно ли и как именно попробовать перенести действия на российскую сторону и играть от нападения. То есть если Россия что-то делает, то и мы что-то делаем в ответ в этой вот серой гибридной зоне. И делать это как? Делать это через предоставление большего количества ресурсов украинцам. Например, в ответ на каждую атаку, мы даем сверху еще, не знаю, 100 миллионов евро СБУ и ГУР, и говорим: «Ребята, это, делайте с этими деньгами все, что хотите».
Или мы помогаем вам какими-то определенными технологиями, подсказываем вам какие-то уязвимости в российской IT-системе и так далее. Либо же европейцы берут и делают что-то сами и говорят: «Вот это вам, россияне, ответка за то, что вы делали нам». И вот здесь как раз идет очень активная дискуссия, потому что есть, как вы совершенно справедливо замечаете, абсолютно разные восприятия российской угрозы в разных частях.
Некоторые страны гораздо меньше подвергаются российским атакам, чем страны Балтии, Германия и Польша, потому что они меньше вовлечены в поддержку Украины. У России там меньше ресурсов, и Россия считает, что если будут вот такие страны, которые говорят: «Ой, слушайте, Россия, это далеко, это не такая угроза, давайте не спешить, не принимать скоропалительных решений. А еще вот по-европейски подумаем, пообсуждаем, создадим комиссию». У России появляется большое окно для возможностей.
И риск в том, что некоторые страны, допустим, что-то произойдет, не знаю, в одной из стран Балтии, и они не будут ждать этого европейского консенсуса или консенсуса внутри НАТО, они решат что-то делать сами, причем не через Украину, а непосредственно. У России тогда в ответ появляется возможность эскалировать против этой страны, опять-таки в гибридном формате, попробовать вырубить электросистему, что-то сделать.
И передать по различным каналам месседж, что, знаете, вот эта вот страна на нас полезла одна, это не наша претензия ко всему НАТО, все остальные могут расслабиться и выдохнуть, а вот с этими товарищами мы сейчас будем отдельно разбираться. И тут же выскочат там страны Южной Европы, которые скажут: «Да-да-да, русские, кстати, правы, а что они полезли без общего консенсуса, как у нас в НАТО принято? Давайте не принимать скоропалительных решений и вообще надо поскорее с Путиным договариваться на его условиях».
То есть здесь такая очень тонкая дискуссия. И, возвращаясь к Трампу, если бы у западного блока был капитан Америка, которому все доверяют, который в конце концов является арбитром и стороной принимающей решения, то договориться было бы проще. Но поскольку сейчас такого капитана Америки нет, то приходится договариваться внутри своей трансатлантической семьи с определенным одноограниченным вовлечением американцев и сделать это очень сложно, но это очень насущная для европейцев проблема.
К сожалению, последний пункт, действительно, поскольку обе стороны, и Россия, и Европа считают, что другая сторона понимает только язык силы. Вот надо врезать покрепче, чтобы кровь пошла из носу, и вот тогда другая сторона придет в чувство, начнет уважительно разговаривать, и дальше можно будет о чем-то говориться.
Это то, как в Европе воспринимают Путина и Россию в целом, и это то, как в Кремле воспринимают европейцев. Поэтому мы, к сожалению, находимся вот в этой вот спирали эскалации, из которой действительно риски чего-то, что будет непреднамеренно приведет к большим гражданским жертвам, это очень вероятный сценарий, увы. И дальше мы окажемся в совершенно новой реальности, которую очень сложно прогнозировать.
Фельгенгауэр. Здесь у меня сразу несколько ремарок. Во-первых, когда вы говорите про Европейский Союз, который говорит: «Мы вот сейчас будем отвечать России». Прям хочется маленькими буквами вписать: «Снимают санкции с Усманова и Фридмана». Да, ну, немножечко нелогично, может быть, немного непоследовательно, но бог с ними.
Другой вопрос. Честное слово, я, простите, но я все-таки вернусь к тому, что Путин здесь предстает опять каким-то всемогущим и неуязвимым. То есть ему можно все, и он может все. Это там вот Европа находится на каком-то перепутье, а как же нам поступить, а что же мы будем делать. У нас вот такой сценарий, сякой сценарий.
Ну, то есть получается, что Владимир Путин, который раз за разом нарушает все возможные и невозможные стандарты международного права, который начал агрессивную войну, который до этого аннексировал территорию соседнего государства, и не один раз ему все сходит с рук по праву сильного. Европа при этом с правом сильного не может выступить. Я правильно поняла?
Габуев. Нет, не так, не согласен. Смотрите, Россия... Путин, возможно, пока что нет, но Россия платит огромную цену за внешнюю политику, которую проводит Путин от имени россиян, с согласия части россиян, точно без какого-то значительного противодействия со стороны политической, деловой элиты и так далее. Понятно, как это происходит в авторитарных режимах, где диссидентов сажают, убивают в тюрьмах и так далее. Не так много героев, мы знаем это не только по российскому примеру, но тем не менее, к сожалению, Россия оказалась вот в этой ситуации. Но ответ на российскую агрессию безусловно есть.
Ответ выражается прежде всего вот в конкретном моменте в усиливающейся поддержке Украины. Несмотря на то, что США снизили свою вовлеченность из-за Трампа, Европа нашла в себе и силы, и ресурсы Украине помогать больше, платить за это и вовлекаться в войну больше. То есть здесь это является реакцией как раз на российскую агрессию.
И давайте посмотрим на ситуацию с другой стороны, вот не только гибридный формат, который меня лично очень беспокоит, ровно потому что это та сфера, где у нас вообще нет никакого языка, теоретического даже, описывающего, как выглядит эскалация, как выглядят ступени на этой лестнице эскалации, как выглядит сдерживание, как выглядит деэскалация и каналы для нее. Мы пока туда не пришли, нам туда всем...
Фельгенгауэр. Погодите, Александр, а я прекрасно помню, как была прямо большая масштабная игра, где вы играли за Путина. Разве это было не оно? Разве это не была попытка как раз найти тот язык и найти те сценарии, которые возможны?
Габуев. Я бы не сказал, что это было то самое, это скорее была попытка посмотреть, как будет реагировать Германия, и Германия со своей задачей не справилась. Это общий консенсус, включая людей, которые играли за германскую команду и бывших высокопоставленных военных, политиков и так далее.
Я бы сказал, что сейчас попытка разработать такой язык идет внутри, и в том числе в научном аналитическом сообществе, частью которого является фонд Карнеги, но это довольно сложная история. Давайте вернемся к Путину, потому что вот если мы посмотрим, как Путин пытался предотвратить более глубокое вовлечение Запада в поддержку Украины.
Главное российское оружие было ядерный шантаж. Он с самого начала войны говорил о том, что страны Запада столкнулись, если не попробуют помешать проведению специальной военной операции, столкнутся с последствиями, которые там никогда в своей жизни... Вот это вот размахивание ядерной дубинкой, оно не сработало.
Российская военная машина застопорилась в Украине, и дальше страны Запада поняли, что Украина может сражаться, Украина может наносить очень чувствительные удары, и ей нужно помогать. И степень вовлечения и помощи в украинскую военную компанию, в том числе в переносе войны на территорию России и международно-признанную территорией России, не только оккупированной территорией, все время увеличивалась.
Дальше что Путин сделал? Путин провел учения с имитацией применения ядерного оружия, да, вот эти вот боеприпасы и так далее. Путин разместил ядерное оружие российское на территории Беларуси, Путин поменял российскую ядерную доктрину. Если вы внимательно прочитаете эту доктрину, то многие вещи, которые уже произошли, например, украинская операция «Паутина» по атаке на российские стратегические ракетоносцы, уже попадают под определение российской ядерной доктрины. То есть в целом Россия может нанести ядерный ответ. Но это уже никого не пугает.
То есть Россия пытается восстановить какое-то сдерживание ядерными угрозами, но это не работает. Следующие шаги что? Ну вот Россия, да, вышла из всех возможных и невозможных соглашений по стратегической стабильности, с помощью США в том числе. Окей, дальше Россия что может сделать? Провести ядерное испытание где-нибудь, да, в шахте, на полигоне, сделать взрыв какой-нибудь в атмосфере над необитаемым островом, что-то такое. Ну и следующее это применение на поле боя.
Это такие довольно серьезные шаги в эскалации. У них есть определенная цена и с точки зрения восприятия России среди ее партнеров. Индия, Китай и так далее, неоднократно говорили, что они не хотят, чтобы ситуация развивалась. Соответственно у вас инструментов реакции на западную поддержку Украины остается вот эта гибридная история.
И, к сожалению, вот тут, поскольку у нас нет никакого языка, мы не представляем себе, где параметры допустимого, Россия начинает в это ввязываться все больше, ну и Европа отвечает через Украину. Поэтому здесь я бы не сказал, что Путин вот такой вот сильный и мощный, и он сказал «ша» и все перестали финансировать Украину, это не так. Европа делает гораздо больше.
Представить себе ситуацию во время Холодной войны, чтобы кто-то, значит, поставлял, допустим, Чехословакии оружие, финансировал ее сопротивление и помогал ей наносить удары по территории Советского Союза, совершенно невозможно. Во время Холодной войны была очень четкая разделительная линия. Да, Советский Союз потопил в крови Пражскую Весну, Будапешт и так далее. Но это происходит по ту сторону железного занавеса, мы в это не будем вмешиваться, мы будем это только осуждать.
Плюс есть очень четкое понимание того, что атаки друг по другу могут привести к ядерной войне. Сейчас и сама линия исчезла, вот Украина не является партнером по НАТО, нет обязательств ее защищать даже в рамках 5 статьи. И тем не менее эта война позиционируется как война всего Запада, при том, что Запад в ней вроде как формально не участвует. Да, то есть здесь сама линия географическая стерлась, и вот это вот представление о возможном и невозможном тоже стерлось.
Россия же тоже отвечает, да, Россия помогает Ирану наносить удары по американским силам. Гораздо менее успешно, чем Америка помогает Украине уничтожать российских оккупантов, но здесь Россия тоже делает что-то, что во время Холодной войны было сложно себе представить. Все-таки эти все конфликты в прокси, там во Вьетнаме, участие в Корейской войне было, но это были определенные эпизоды, которые в том числе позволяли укрепить вот эти вот механизмы сдерживания и поддерживать войну в холодном состоянии.
Сейчас никакого движения в эту сторону нет, и это, конечно, помимо ужаса, который происходит в Украине, который вынуждены терпеть украинцы, и той цены, которую платит Россия все больше за развязанную и агрессивную войну, все это развивается в очень таком тревожном направлении, потому что Путин на Валдае сказал, что вот еще один шаг, и мы окажемся в ситуации, где никто ничего не контролирует. Не хочется соглашаться с Владимиром Путиным, но здесь он прав, к сожалению.
Другой вопрос, что как бы в его силах остановиться и начать выстраивать какой-то контроль, чтобы мы не подошли к краю пропасти. Но он всех убеждает, что это проклятые европейцы, нехорошие западники, круги НАТО, туда и друг туда. А он-то сам что делает? Он вот ведется и идет туда тоже вслед за ними, потому что вынуждены отвечать.
Фельгенгауэр. Так, значит, видим мы перед собой Владимира Путина на перепутье, как того богатыря. И вот он читает, что там, где на камне написано, куда пойдешь, направо, налево, коня потеряешь или еще что-нибудь найдешь. Если мы сейчас на вот этой развилке, и я так понимаю, что во многом в какую сторону пойдет ситуация, зависит от Владимира Путина, то есть ли хоть какая-то сила, которая его подтолкнет по одному из путей? Или это на 100% будет зависеть от одного человека, его имя Владимир Путин?
Габуев. Пока что, к сожалению, мы находимся в той ситуации, где это зависит от одного человека. Я не вижу объективных ограничителей для вот того военного оптимизма, который вы описываете, что мне еще день простоять да ночь продержаться, затянуть пояса, ну, погибнет еще там десятки тысяч людей на фронте и сотни гражданских в России, а еще масса людей в Украине. Ничего страшного, скоро вот я их додавлю, переупрямлю, и все мне в руки свалится. Как это можно было бы остановить?
Это, во-первых, то, что изнутри, во-первых, на фронте ситуация поменялась, и у нас есть некие позитивные робкие такие сигналы, что это может поменяться на линии соприкосновения, но пока что слишком рано говорить, какая там динамика. И опять-таки, динамика — это качели, как это часто бывало, поэтому я бы здесь точно не делал никаких прогнозов, а послушал бы, что говорит умный Майкл Кофман и другие военные аналитики. Это одна сторона.
С российской экономикой, да, ситуация ухудшается. Достаточно ли этого, чтобы война прекратилась? По-моему, нет, но это необходимые условие, но недостаточное. И последняя вещь — это давление со стороны внешних партнеров. Один из них — это Соединенные Штаты Америки, и мы никакого давления или креативного решения, которое бы позволило прийти к миру, пусть и не идеальному, и не 100% справедливому, который бы прекратил войну, скорее всего, мы этого не увидим до появления нового президента США в 29 году.
Поэтому на Америку здесь рассчитывать, я думаю, что не приходится, я очень хотел бы ошибиться в этом прогнозе. Последняя сила — это Китай, но здесь возникает вопрос, который мы с вами обсуждаем уже не первый год, Татьяна, и, по-моему, приходим к одному и тому же выводу. А Китаю в том, чтобы война прекратилась, что конкретно достанется? Почему он должен инвестировать свои ресурсы, время, с тем, чтобы надавить на Путина, и что он получит в ответ?
В целом нынешняя война его, наверное, не совсем радует, но в ней есть и масса позитивного. Дешевые российские энергоносители, Россия, которая все больше становится в положении младшего брата, пусть и ей об этом не говорят, и она сама себе об этом не говорит. Европа, которая тратит кучу времени и усилий на борьбу с Россией. Куча ресурсов и человек-часов, которые тратятся на российскую угрозу, а не на китайскую угрозу, экономическую, прежде всего.
Это все не так уж плохо. Ну и, опять-таки, я, наверное, и вас уже даже достал цитатой Федерера, но, тем не менее, ее важно напомнить, что ты не должен обязательно делать, не делать ошибок, ты должен делать меньше ошибок, чем твой соперник. И вот Китай этих ошибок делает меньше всех сейчас. Поэтому в данном случае никакого позитивного стимула для того, чтобы Китай в эту ситуацию вовлекся, я не вижу.
Чего-то совсем ужасного, чтобы Китай настолько напугало, чтобы Китай активно вовлекся в разрешение этой ситуации, я тоже, честно говоря, не вижу. Поэтому у Си Цзиньпина через пару недель важный довольно пленум Компартии Китая, который откроет подготовку к следующему году. А у него через год новый съезд партии, это очень важная вещь, он идет на новый срок. Будет более-менее какая-то конфигурация, которая нам даст понять, что там будет с преемничеством в будущем и так далее.
В экономике внутри у него все, с одной стороны, не очень хорошо, но, с другой стороны, экспортная машина работает. У Китая будет, скорее всего, профицит торгового баланса больше… Вот в прошлом году был примерно 1,2 триллиона долларов, в этом году, судя по всему, будет еще больше. Европа не отвечает на китайскую промышленную политику, и сейчас достигнуты некоторые перемирия, с Трампом отношения стабилизировались, хуже не становится.
То есть, в целом, для Китая сейчас время спокойно заниматься решением своих проблем, политической стороной вопроса и так далее, и никуда не лезть. Поэтому, увы, я боюсь, что мы остаемся вот в этой вот территории и войны, и эскалации.
Фельгенгауэр. Рада за Китай, но не от всего сердца. Спасибо большое, Александр Габуев, глава Берлинского центра Карнеги, сегодня у вас была Таня Фельгенгауэр, увидимся, счастливо.
Габуев. Спасибо большое, до свидания.
Карнеги не занимает институциональных позиций по вопросам государственной политики; изложенные здесь взгляды принадлежат автору(ам) и не обязательно отражают взгляды Карнеги, его сотрудников или попечителей.