Темур Умаров. Приветствую, уважаемые зрители и слушатели канала Carnegie Politika. Меня зовут Темур Умаров, я научный сотрудник Берлинского центра Карнеги по изучению России и Евразии. И сегодня со мной в студии Екатерина Михайловна Шульман. Здравствуйте, Екатерина Михайловна.

Екатерина Шульман. Здравствуйте.

Умаров. Также научный сотрудник Берлинского центра Карнеги по изучению России и Евразии. Все наши постоянные зрители, увидев нас, я думаю, уже поняли, что мы сегодня продолжаем наш цикл видео «Политическая история ужасов». И те, кто смотрят нас давно, знают, что лучше перед сном нас не смотреть, потому что...

Шульман. Наши ужасы становятся все ужаснее и ужаснее.

Умаров. Но если вы впервые наткнулись на наш канал, я всячески рекомендую на него подписываться, ставить лайки, писать комментарии и смотреть видео. Как, например, 15 мая у нас будет прямая трансляция, которая называется «Парад и беды. Как искажался день победы в современной России» с участием Александра Германовича Баунова, нашего эксперта, и социального антрополога Александры Сергеевны Архиповой. Поэтому всячески рекомендую, присоединяйтесь. И если нравится такой контент, то подписывайтесь. Также у нас можно найти плейлист со всем циклом «Политической истории ужасов». И да, всячески его рекомендую.

Шульман. Мы говорим в рамках этого цикла, чтобы было понятно, может быть, новопришедшим, в основном об автократиях, об авторитарных режимах, о том, что с ними происходит, какими трансформациями сопровождается их жизненный путь. Мы говорили о самых разных предметах в этой связи. Мы говорили о наследовании и о трудностях наследования, о политических убийствах плюс и минус и подводные камни, о государственных переворотах и каким образом они происходят, о разных формах передачи власти. Сегодня мы затронем еще одну тему, которая является актуальной для довольно многих режимов недемократического типа. Как правильно назвать нашу сегодняшнюю тему?

Умаров. Я думаю, аналогия с погодой здесь хорошо подойдет, тем более, что в том городе, в котором мы записываемся, погода напоминает такую осень, несмотря на календарную весну. Я думаю, мы поговорим про осень патриархов, про то, что происходит с персоналистскими политическими режимами в финале, когда человек, который возглавлял, собственно, такой политический режим, биологически подходит к своему собственному финалу, а вместе с ним к этому финалу подходит и его режим, который он выстроил.

Шульман. Мы специфически поговорим о концах, о финалах, так называемых долгих правлений, долгих царствований. Такого официального научного термина нет, но явление такое есть. Если у вас имеется персоналистская политическая модель, а надо сказать, что, хотя не все автократии персонализированы в равной степени, но все недемократические режимы имеют свойство стремиться ко все большей и большей персонализации. Мы с вами о режимной типологии тоже говорили. И говорили мы о том, что другие виды автократии, например, партийные или военные, представляют собой, в общем, как будто некоторые промежуточные типажи.

Например, возьмем партийную автократию, модель, в которой власть принадлежит правящей партии. Она либо с течением времени будет демократизироваться, потому что партия предполагает некие коллективные формы руководства, партия предполагает какие-то внутренние выборы, партия предполагает воспитание новых поколений элит. Либо она будет персонализироваться. Пример, скажем, первого сценария — это Мексика. Пример второго — это, видимо, современный Китай. То есть, так сказать, лучшая автократия — это персоналистская автократия. И она хочет стать таковой, власть стремится к концентрации. Это опасность и демократических моделей, потому что это, видимо, универсальный политический принцип. И для автократии это даже не опасность, а их такой родной сценарий.

Так вот, если у вас имеется такая более или менее плюс или минус персонализированная модель, у вас может сложиться ситуация, когда тот или иной удачливый автократ сидит долго. Долгое правление — это то, которое продолжается. Опять же, в современных условиях время быстро бежит, но, давайте скажем, больше 15 лет, 20 лет и более сидит один человек. И вот он вступает в эту самую свою осень патриарха. Финалы долгих правлений, закатные периоды такого рода политических конструкций чем-то довольно похожи друг на друга. Вот, собственно, мы постараемся про это поговорить. Тут, конечно, большой будет элемент того, что называется биополитика, потому что, если ваша система политическая антропоцентрична, и мы знаем этого антропоса, то от его состояния здоровья, настроения, уровня серотонина, вырабатываемого его мозгом, зависит очень-очень многое в ваших политических реалиях.

Некоторая парадоксальность того сочетания обстоятельств, о которых мы будем говорить, состоит вот в чем. Забегая вперед, скажу, что финалы долгих правлений отличаются концентрированной персонализацией. То есть персонализация становится все больше и больше выраженной, как будто вся политическая машина исключительно направлена на обслуживание одного человека. Она подстраивается, она много лет подстраивалась, и вот, наконец, подстроилась под его пристрастия, его жизненный опыт, его представление о мире. Она одновременно похожа на него, отражает его и служит ему. А с другой стороны, это те периоды, когда окружение нашего патриарха не может не думать о том, сколько ему осталось.

То есть, с одной стороны, персонализация носит иногда карикатурно заостренный характер. Многие проявления этих финальных лет потом задним числом действительно кажутся комическими. Тем, кто только внутри не находится, а тем, кто это все пережил и имеет роскошь оглянуться назад, многое им покажется смешным. И при этом вся эта самая машина, которая, казалось бы, только бережет, как это говорит героиня «Пошехонской старины», покоит папенькину старость, она же в это самое время думает, как она будет жить без него и незаметно готовится к этому. Вот эти соратнички, которые ловят каждое прерывистое дыхание своего начальника, в это самое время думают, как они устроят свою жизнь после.

Умаров. Да, действительно, очень много, если мы посмотрим на то полотно авторитарных политических режимов в мире и особенно на постсоветском пространстве, мне кажется, очень много примеров можно оттуда изучить, посмотреть на них и записать их в учебники, собственно, в главу про тот период в жизни патриарха, про который мы говорим. Вот вы сказали про комичность некоторых эпизодов. Мне кажется, что здесь под это хорошо подходит Туркменистан и то, что там происходило последние десятилетия во время правления Гурбангулы Бердымухамедова-старшего, пока он не передал, собственно, власть своему сыну, но при этом и во время его предшественника Сапармурата Ниязова мы тоже видели некоторую комичность, которую в последние годы он создавал в своем государстве.

Например, когда он приказал переименовать все месяцы в календаре, один из которых был, собственно, январь, назван Туркменбаши в честь его самого...

Шульман. Он родился что ли в январе?

Умаров. Я не помню, когда он родился, но первый месяц года...

Шульман. Или просто он заслуживает первого месяца в году?

Умаров. Конечно, первый месяц был в честь него, но почему-то...

Шульман. То есть люди должны были друг друга поздравлять с первым Туркменбаши.

Умаров. Первый Туркменбаши, да, именно так и было. И, ну, например, сентябрь был почему-то назван в честь Рухнамы, его главного, собственно, идеологического детеныша, книги, которая вот как идея Чучхе в Северной Корее служила основой идеологического воспитания в Туркменистане при Туркменбаши. Более того, дни недели тоже были переименованы, и вот суббота тоже была Рухгюн в честь Рухнамы, которую он сам, собственно, и написал. Вот такого примера, такого рода примеры, они, конечно, действительно выглядят комично, но...

Шульман. Опять же, пока внутри там не сидишь.

Умаров. Пока не сидишь там внутри, и пока это все не оборачивается теми драматическими событиями, которыми обернулось после смерти Сапармурата Ниязы в 2006 году, собственно, его правая рука Гурбангулы Бердымухамедов пришел к власти, при этом по дороге посадив десяток человек, которые считались влиятельными в этой системе. Сам он происходил из другой сферы, он вообще по образованию врач-стоматолог.

Шульман. Вот, кстати, в финалах долгих правлений врачи, так же, как астрологи, так же, как какие-то чудотворцы, приобретают неадекватное влияние. Опять же, вот эта телесная составляющая становится политической, или, точнее говоря, телесность становится значимой политической составляющей.

Умаров. Да, наверное, это нужно нам записать, если бы мы ввели какой-нибудь конспект, как...

Шульман. Запишите, пожалуйста, вы, разумеется, введете конспект, не правда ли?

Умаров. Как один из факторов, да, или одна из основных описательных таких моментов этого периода в политическом режиме. То есть, влиятельными становятся люди, которые не обладают институциональной ролью, а обладают, скорее, неформальным влиянием конкретно на нашего патриарха.

Шульман. Что тоже, с точки зрения политической теории, является продолжением той же персонализации. Персоналистские модели вообще не любят институты, а уж к финалу, когда силы притворяться и имитировать все меньше и меньше, институциональная составляющая действительно начинает уступать место вот этим персональным отношениям. Но, опять же, нельзя не видеть, что эти конструкции воспринимаются всеми участниками и бенефициарами как некие временные городишки, потому что понятно, что персональное заканчивается на персоналиях, это трудно как-то передать дальше. Правда, пример Туркмении говорит нам, что трансфер власти, в общем, возможен от одной персоналии к другой достаточно мирно. Там же, кроме этих посадок, больше не было каких-то больших волнений?

Умаров. Массовых волнений не было, потому что государство все-таки держало уже на тот момент довольно плотный контроль над обществом. Это были времена, когда всех желающих уехать активно как-то выпускали за территорию прекрасного Туркменистана.

Шульман. Это было еще при Ниязове?

Умаров. При Ниязове, да. И уже тогда основа экономики, собственно, строилась на экспорте газа, и поэтому не было никакой необходимости в том, чтобы на территории Туркменистана было огромное количество рабочей силы, поэтому в целом можно было избавиться от всего народа, оставить какую-то часть, которая обслуживала газовую отрасль и…

Шульман. Все ресурсные модели мечтают об этом. Вот в их сердце та фраза, которую по какой-то странной причуде приписывает то ли Маргарет Тэтчер, то ли Мадлен Олбрайт, о том, что должно остаться, ну, это речь якобы о России, там типа 15 миллионов для обслуживания трубы. Вот сколько это миллионов для обслуживания трубы, а все остальные куда-то бы делись. И заботу о них, и все беспокойство, связанное с ними, взяли бы на себя правительства каких-нибудь других стран. А мы бы в обнимку со своей трубой, и тут бы, опять же, как в «Евгении Онегине», и так они старели оба. Вот мы бы так и старели бы оба. Это просто идеал, его не все достигают.

Но правильно я понимаю, что, опять же, если мы говорим о Туркменистане, дважды у нас произошел достаточно мирный трансфер власти без каких-либо значимых институциональных потрясений. А скажите, вот эти вот замечательные решения вроде переименования дней недели, или запрета оперы, или запрета золотых зубов, или, наоборот, принудительного введения золотых зубов, они были отменены при следующих преемничках?

Умаров. Да.

Шульман. То есть какая-то контролируемая либерализация все же происходит?

Умаров. Я бы не назвал это либерализацией, я бы назвал это сменой просто культа личности одного на другой. Потому что на смену... Ну, понятное дело, что Рухнама теперь не упоминается ни в каких учебниках, она вымарана из всех страниц, и ее заменили огромным количеством книг, которые старший Бердымухамедов все еще продолжают производить в огромных количествах.

Шульман. Он же тоже, так сказать, плодовитый автор?

Умаров. Он плодовитый автор таких, которых мир не видывал. Он, причем, пишет обо всем, начиная от полезных лекарственных трав, заканчивая ахалтекинскими, простите, скакунами, в которых он тоже...

Шульман. То есть, видимо, при службе открыл для себя чат GPT.

Умаров. Это было еще до чата GPT.

Шульман. Они открыли для себя чат GPT еще до того, как его открыло для себя все человечество.

Умаров. Это все написано абсолютно точно не искусственным интеллектом, это вполне себе естественным интеллектом, но не уверен в том, что интеллектом конкретного Бердымухамедова. Но список книг, которые он уже написал, он перевалил за 60 к данному моменту. И отличие от его предшественников в том, что он не написал никакого большого труда, который можно было бы назвать вот этой главной идеологической его основой, которую он продвигает...

Шульман. То есть, его талант носит прикладной характер?

Умаров. Действительно. И культ личности, он больше про него самого. Его прозвище, в отличие от его предшественника, уже не Туркменбаши, а Аркадаг.

Шульман. Что это значит?

Умаров. Лидер, такой...

Шульман. Вождь?

Умаров. Вождь, да. И в честь него, собственно, уже был назван город, названа футбольная команда, названо много чего еще другого. И таким образом он как будто своим культом заменил культ своего предшественника, просто его переназвал. А с транзитом от него, собственно, к его сыну, этот культ, он все равно остается, потому что фамилия у них на двоих все-таки одна. И это удобно.

Шульман. Надо сказать, что история человечества нам дает значительное количество примеров для иллюстрации нашей сегодняшней темы, потому что, как иногда их называют, традиционные автократии или монархии, время от времени создавали такие условия, в которых монарх правит долго и старится на троне. Надо сказать, что в традиционном обществе пожизненность этих правлений всегда ограничивалась крайне низкой продолжительностью жизни, внезапностью и доступностью, скажем так смерти. Точно так же, как незыблемость браков и отсутствие института развода, компенсировалось тем, что все мерли, как мухи. Поэтому, когда мы представляем себе вот эту самую нерасторжимую связь до гроба, хоть мужа с женой, хоть монарха с его народом, надо иметь в виду, что это все носило довольно условный характер. Подуло на тебя из окошка, и вот, глядишь, ты уже и помер.

Тем не менее, примеры вот этих самых долгих царствований, долгих правлений имеются, и картину они представляют собой, прямо сказать, неприглядную. Изучение такого рода исторических периодов способно, по-моему, убедить каждого в том, что сменяемость власти — это абсолютное благо сама по себе. Дело даже не в том, кто сменяет кого. Хороший сменяет плохого, плохой — хорошего. Сама ротация уже позволяет хоть как-то проветрить помещение. Ну, например, мы имеем императора Тиберия, который удаляется на остров Капри, и там предается подозрительности и бессудным убийством, потому что ему кажется, что его, наверное, не так любят, как он того заслуживает. С чего бы это?

И, собственно говоря, вот тут мы видим, кстати, один из первых, но зато выразительных и ярких примеров вот этой тенденции одновременной мизантропии и социофобии. То есть наш с вами пожилой правитель с высокой долей вероятности будет испытывать тоскливое отвращение к своему окружению, в частности, к человечеству в целом, и удаляться от дел, одновременно испытывая перманентный страх, что его хотят удалить от дел. Опять же, финалы долгих правлений носят несколько биполярный характер, причем даже не биполярный, наверное, а прямо шизофренический. Биполярность, если я правильно понимаю, состоит в смене противоположных настроений, а тут у нас противоположные настроения сосуществуют в одной стареющей голове в один и тот же момент.

Так вот, Тиберий на Капри. Иван Васильевич Грозный, четвертый of his name, удаляется в Александровскую Слободу и тоже там говорит, что я от вас всех уйду, злые вы, уйду я от вас. Вы меня не любите, а сколько я вас на кол сажал, а вы все равно меня не любите, поэтому я сейчас постригусь в монахи. Он даже оставляет некоего псевдопреемника, то ли действительно, поддавшись какому-то странному настроению, он был чувствительная душа, художественная натура, поэтому с ним могло происходить разное в ту эпоху до транквилизаторов, антидепрессантов и вообще психиатрической помощи.

Так вот, может быть, действительно ему в этот момент что-то такое помстилось, а может быть, он, как принято у тиранов, решил проверить, кто как себя поведет в его отсутствии. Надо сказать, что теперь в меньшей степени, а вот Иван Грозный и те, о ком мы будем говорить, дальше в большей, оставляют в наследство после своих долгих правлений разруху и смуту. Они вот именно в этот поздний период проедают ресурсы своей державы. Причем тут, к сожалению, мы наблюдаем опять сочетание двух тенденций, обе плохие для государства, скажем определенно. Это неспособность к принятию решений, откладывание решений в надежде, что оно рассосется как-нибудь само и принятие авантюристических решений.

То есть либо мы сидим и ничего не делаем, точнее не либо, а одновременно мы сидим и ничего не делаем, не принимаем, значит, докладов, говорим: «Уйдите от меня, я в печали, я думаю о высоком и общаюсь с Махатмой Ганди». И в это же самое время мы пускаемся в какие-то безумные совершенно авантюры, потому что нам что-то приснилось, кто-то из тех немногих, кто к нам пробился, нам вот это все нашептал. И тут у нас начинается не просто начинается Ливонская война, если уж мы говорим о Иване Четвертом, а не может закончиться никак Ливонская война, она продолжается бог знает сколько лет, она поглощает огромное количество людских ресурсов и ресурсов материальных тогда, надо сказать, довольно бедной страны.

Хорошо, конечно, называться государем всей Руси, но вообще-то свое немного расширившееся московское княжество не то чтобы очень богато какими-нибудь ресурсами, кроме пушнины и древесины. Ну, еще можно пеньку и деготь, продавать в Великобританию, потому что им флот надо строить. Это дело, конечно, хорошее, но вот сказать, что у тебя прям какие-то копи Голконды или хотя бы нормальные запасы металла, этого сказать нельзя, поэтому тебе воевать вот с таким размахом в общем, наверное, не стоило бы. Но не осталось уже никого, кто может, так сказать, подать добрый совет, опять же, всех на кол посадили.

Далее, ну, например, чтобы нам не показаться какими-то русофобами, славная королева Елизавета Первая в финале своего царствования тоже была не в лучшей форме и тоже ее как-то мотало от нерешительности. Она и в лучшие годы отличалась вот этим вот свойством, что типа я не дам вам определенного ответа, а когда вы что-то там от меня поймете, я потом скажу, что это вы сами придумали, такое избегание ответственности характерно для лидеров, в особенности, кстати, продолжая наше психологическое наблюдение характерно для тех, кто провел юность в ничтожестве. Вот они, когда потом достигают власти, они как будто продолжают чуть-чуть скрываться, вот, а ручки-то вот они, а это не я, а это вы все сами, голову отрубили моей двоюродной сестре, значит, совершенно по своей собственной инициативе, а меня никто не слушает, я бедная больная женщина, вот-вот что-то такое в этом роде тоже, надо сказать, вещь довольно-таки характерная.

Перескакивая через несколько веков, королева Виктория просидела на троне, если целиком, практически столько, сколько советская власть длилась, у нее было безумно долгое правление. Ну, только Елизавета II ее перегнала. Тоже в финале не вполне было все благополучно, в англо-бурскую войну влезли, не смогли ее, так сказать, толком выиграть, зато подарили человечеству, ну тут надо сказать обе стороны, подарили человечеству новое изобретение концлагеря, вот тогда-то это все и началось. Империя достигла своей высшей точки, некоего акме своего существования, так сказать, первая и последняя императрица была королева Виктория, императрица Индии, но тоже ресурсов стало не хватать для того, чтобы вот эту вот империю, в которую не заходит солнце, каким-то образом, так сказать, нормально придерживать.

Ну и Первую мировую начала не она, в Первую мировую Англию втравила не она. Но, так сказать, подошли они к устью этого тоннеля страшного, действительно, в поздние годы ее правления. Назад немножко отпрыгнем и вспомним еще одного монарха, который, правда, вступив на престол дитем, не сразу начал управлять самостоятельно, но в результате тоже те же 70 лет с лишним процарствовал. Это Людовик XIV. При нем Франция достигла апогея своей славы, при нем Франция стала первой державой на континенте, гегемоном, как принято выражаться. Французский стал главным языком культуры, науки, войны и дипломатии, французские моды, французское искусство, французский стиль были предметом для подражания. Каждый подражал, кто как мог, в силу, так сказать, своих финансовых и интеллектуальных возможностей.

При этом конец его управления омрачен как теми несчастьями, над которыми он, может быть, был не властен, а именно вымиранием практически всей его семьи. Это вот 1712 год, когда умерли все его родственники, за исключением его правнука, которому он, собственно, передал престол. Тут виноват не он, а чудовищное состояние тогдашней медицины, но Нантский эдикт отменил он сам, своими ручками. Еще одна вещь, которая происходит с монархами и автократами в финале, они начинают думать о душе, но не так, как надо. Кто, опять же, делает вид, что он в монахи постригается? Кто начинает думать, что он недостаточно старался ради славы католической церкви? Когда, между прочим, Франция потерпела целый ряд унизительных поражений в тех войнах, которые она как раз при позднем Людовике XIV вела, поражения от Англии, от Голландии, то он, по отзывам мемуаристов, сказал: «Господь, кажется, забыл, как много я для него сделал». Фраза характерная.

А сделал он для него следующее, он отменил Нантский эдикт, который был принят его пращуром Генрихом IV, который вводил во Франции некоторые основы веротерпимости. Мы сейчас не будем уходить в историю самого эдикта и его отмены, скажем только вот что. В результате отмены Нантского эдикта началась травля протестантов, такой настоящий хороший религиозный террор. В результате какового террора, как вы понимаете, что происходит? Те люди, которые не становятся его непосредственной жертвой, они берут и уезжают. И огромное количество французских гугенотов уезжают в Голландию, в Германию, в Англию.

Вот в том городе, в котором мы сейчас с вами находимся, есть дивный район под названием Жандарменмаркт, и на нем есть улица, которая называется Французише Штрассе, французская улица. Этот самый Жандарменмаркт — это район, в котором селились французы. Первая, кстати, волна приехавших после Варфоломеевской ночи, а вторая — после отмены Нантского эдикта. Это были люди, владевшие чрезвычайно важными компетенциями для того времени. Гугеноты были в среднем образованнее католиков, богаче, и больше работали, что называется, по профессии. Это были инженеры, это были оптики, это были навигаторы, это были люди, которые знали, как строить корабли, и как делать оружие, и как организовывать осады, и спасаться от осад. В общем, это были такие айтишники того времени.

Они поехали вот в эти страны и большой буст дали их экономике и их военному делу. А Франция, соответственно, вот этого всего лишилась. И все это потому, что монарх, который провел, так сказать, юность и зрелость свою в разнообразных занятиях, разнообразных удовольствиях, решил, что для того, чтобы попасть в рай с гарантией, ему нужно начать делать жизнь невыносимой для сотен тысяч своих подданных гугенотов, которые совершенно ни в чем перед ним не провинились, кроме того, что, как говорил герой романа Дюма, они читают по-французски те псалмы, которые мы читаем по-латыни. Вот тоже, так сказать, такое. Умирая, Людовик XIV говорил своему правнуку, будущему Людовику XV, не знаю, мог ли тот того понимать, ему тоже там было лет шесть, по-моему: «Не подражай мне в двух страстях, которым я предавался, страсть к войне и к строительству».

Он оставлял довольно обанкроченную Францию, скажем так. Ее еще хватило на некоторое количество лет старого режима, расплачивались не правнуки, а уже праправнуки, но, тем не менее, ресурсы были уже подорваны. Возвращаясь в наши широты, какой еще пример хочется привести, чтобы не так мрачно было? Тут у нас есть два примера, очень похожие друг на друга, просто удивительно. Опять же, мы не любим исторические параллели слишком ровненько проводить по линейке, но, тем не менее, тут прям вот интересно. Два свинцовых семилетия, поздний Николай I, поздний Сталин. Во-первых, действительно, и в том и другом случае плюс-минус 7 лет. Термин «свинцовое семилетие» принадлежит Герцену Александру Ивановичу.

Он ярлыком обозначил время от 48 года до, соответственно, 55 года, до смерти Николая I. Почему от 48 года? Потому что революции в Европе, так называемая «весна народов», ретравматизировала Николая Павловича. Он только-только оправился от своей, так сказать, системообразующей травмы от 25 года. Мне кажется, опять же, не хочется заниматься психоанализом на расстоянии, но у меня ощущение, что где-то в начале 30-х годов он уже очухался от этого. Вот подавление холерных бунтов, какое-то устаканивание вообще вот этой вот всей державы. Самое начало 30-х было тоже такое бунташное достаточно, ну, военное поселение, кого хочешь применять, бунтовщиков, и насчет холеры народ тоже волновался.

И он как-то прям, в отличие от 25 года, когда его роль была в основном пассивная, тут он прям к толпе выезжал, кричал: «На колени дураки». Они, значит, все на колени падали, и он как-то почувствовал себя, по-моему, какой-то обрел, так сказать, свою имперскую маскулинность, давайте так это обозначим. И в общем, был бы даже и ничего себе монарх, может быть, если бы не случился 48 год. В 48 году его пришибло по новой и хуже, чем в первый раз, потому что, видимо, человек он уже был не молодой и не такой психически гибкий. Вот тогда начинается настоящая вакханалия охранительства. Как это, будет такая борьба за мир, что камня на камне не останется, будет такой консерватизм, что хуже любой революции.

Цензура, изоляционизм, гонение на университеты, попытка опять же опереться на православную церковь, что в российских условиях особенно глупо, потому что, начиная с Петра, православная церковь — это департамент государства. У нее нет никакой субъектности отдельной, на нее нельзя опираться, она сама опирается на администрацию, какова бы ни была эта администрация. Но, тем не менее, вот давайте православие, самодержавие, народность всячески внедрять, а про философию писать, что польза от нее не доказана, а вред возможен. То же самое, собственно, относится и к грамотности. Давайте гоняться за всеми молодыми людьми, которых мы можем увидеть, потому что в них живет крамола. Давайте всех ссылать, сажать и грозить повесить или даже вешать за то, что они прочитали какое-то письмо от одного человека к другому человеку.

Ну и, так сказать, сверху на всем этом давайте ввяжемся в войну с большими европейскими державами. Что же может пойти не так? Хороший же был план. Вот, пожалуйста, мы начинаем Крымскую войну, Крымскую войну мы проигрываем. Этот пример хорош вот в чем. Опять же, при Иосифе Виссарионовиче очень похожая была история. Ее тоже кратко коснемся, но сейчас давайте посмотрим на Николая Первого. О нем, что называется, реже говорят в последнее время. Смотрите, что здесь интересно. Вот это свинцовое семилетие прям как в зеркале отражает все эти тенденции, о которых мы говорим. И склонность правителя удаляться от дел, и склонность правителя неадекватно влезать в детали управления, заниматься тем, что называется нынче микроменеджментом.

Стремление все законсервировать, заморозить, остановить время, а еще лучше оттянуть его назад, и при этом авантюризм. Вот, опять же, я не очень понимаю, как это уживается в одной голове, но мы это наблюдаем буквально раз за разом. Но при этом, что интересно, те люди, которые составляют окружение императора, те люди, которые составляют его аппарат, те люди, которые, собственно, осуществляют его власть, все это время понимают, что страна идет не туда, что войну мы проигрываем, потому что наша система гнилая, что мы этой войной, так сказать, обнажили всю нашу дисфункциональность, и с этим надо что-то делать. Пока дедушка живой, сделать ничего не получится, но готовиться надо. Когда Николай умирает, то практически сразу его же собственные соратники, не подпольщики, не революционеры, не вернувшиеся эмигранты, не интеллигенция, а николаевские чиновники, очень часто его же собственные цензоры, начинают сначала говорить о реформах, а потом реализовывать эти реформы.

Подписывается Парижский мир, заканчивается Крымская война. Не сразу, сначала практически сдали город Севастополь, а потом все-таки подписали Парижский мир, подписывает его Александр II, и начинаем реформы. Это отдельная крайне увлекательная история, но нам сейчас с вами важна вот эта связка. Казалось бы, на этих закатных этапах все думают только о том, чтобы либо понравиться начальнику, либо увернуться от начальника, потому что он делается, так сказать, буен, раздражителен, капризен, сварлив и непредсказуем. Но на самом деле те же самые люди думают, как мы будем жить после, и если они хоть на что-то способны, то они отмечают те узлы, в которых у нас основной затык.

То есть вот эти самые николаевские приспешники понимали, что нам нужно отменять крепостное право, ну как бы все уже надо, что нам нужно при этом давать какую-то субъектность сословиям, и не только дворянству. То есть если не прям парламент учреждать, то какое-то самоуправление на местах и какие-то консультативно-совещательные, при этом более функциональные органы, чем имеющиеся, устраивать. Что нужна военная реформа, потому что с такой армией вообще никуда не уедешь, свое ты не защитишь, не говоря уж о том, чтобы покушаться на чье-нибудь чужое.

Что нужна реформа в образовании, что нужна правовая реформа, какой-то суд надо все-таки, понимаете, без него уже становится тяжело. Что нужно открыть шлюзы, которые тормозят промышленное развитие и урбанизацию, потому что, как вы понимаете, вот эти вот ошалевшие престарелые консерваторы, они вообще всегда к городам относятся с недоверием. Им кажется, что на лоне природы, вот там вот где-то на селе живут поселяне, которые, во-первых, их искренне любят и не соблазняются всеми этими сомнительными идеями, а во-вторых, вот в них-то сила. А вот города — это игра вещей дьявола, там распространяется всякая крамола, поэтому лучше бы их было поменьше или совсем бы их не было.

Соответственно, все то, что способствует процветанию городов, а именно промышленности и торговли — это то, что все не надо. Давайте мы будем чуть-чуть пахать, сеять, жать, молоть, молотить — вот это вот хорошее и правильное занятие. Это прямо у всех у них проскакивает.

Умаров. Проскакивает. И у китайцев тоже при культурной революции, собственно, когда отправляли на село на перевоспитание.

Шульман. Совершенно верно. В соседней, даже не автократии, а в соседней тоталитарной республике, в Кампучии, Камбоджа, там буквально был этот принцип выполнен, но, вы знаете, не в таком радикальном виде, но в каком-то это прям в уме у всякого автократа и у всякой автократии, потому что городское — это политическое, учил нас еще Аристотель, а они такого терпеть не могут, они хотят, чтобы не было никакой политики, кроме той, которая воплощена в них самих. Так вот, при Иосифе Виссарионовиче Сталине очень похожая была ситуация. Тогда России меньше повезло, потому что великих реформ после Сталина не случилось, но, тем не менее, его соратники, освободившись от него, сумели как-то эту советскую модель пересобрать. Мы об этом несколько раз говорили уже в наших беседах, потому что это тот, так сказать, исторический пример, который по неволе всплывает в памяти. Ну, пережив вот это свинцовое семилетие, они как-то пересобрались, и целый ряд тех, так сказать, свойств, которым отличался сталинизм, поздний и ранний, они уже не повторились. Массовый террор, этнические депортации, великие стройки, требующие человеческих жертв, голод, потому что все ресурсы приносятся в жертву великим стройкам, и прямые или даже прокси конфликты с большими западными державами. Это вот всегда, видимо, какой-то набор обетов, которые дают себе выжившие.

Умаров. Но если мы переходим к нашему времени и посмотрим на современную Российскую Федерацию. Владимир Путин находится у власти уже достаточно долго.

Шульман. Больше четверти века, это много.

Умаров. То его сравнивают, собственно, и со Сталиным, и с Брежневым, и с кем только…

Шульман. Брежнев по нынешним временам не так много и просидел.

Умаров. Именно.

Шульман. И вообще вот эти все великие кремлевские старцы умирали такими молодыми, как выясняется теперь-то. Продолжительность жизни сильно выросла за последние 25–30 лет.

Умаров. Да, но наблюдаем ли мы осень патриарха сегодняшней России или... Ну, наверное, это глупый вопрос, потому что ответ очевидный, да?

Шульман. Или это еще бабье лето.

Умаров. Или... Но, как мы видим на примерах множеств, которые вы упомянули и которые можно еще долго, мне кажется, упоминать, посмотрев вокруг, посмотрев вглубь истории, все эти осени проходят по-разному. Некоторые напоминают такую долгую, затяжную, холодную осень, где... В рамках которой система, ну, как будто, не знаю, гниет. Простите за такую противную метафору. И некоторые, где все происходит достаточно динамично, и система не успевает опомниться, как вот лидера вдруг не стало, и она как-то пересобралась. Ну, в моменте, наверное, это все равно кажется очень долгим, но сегодня, если посмотреть там на условный Узбекистан 2016 года, то кажется, что это все произошло достаточно неожиданно, и система быстро себя пересобрала, когда умер...

Шульман. То есть смерть была внезапной?

Умаров. Понятно, что о смерти Ислама Каримова до настоящей смерти писали достаточно много раз.

Шульман. А он на позднем этапе был уже... Как бы было известно, что он нехороший?

Умаров. Ну, понятно, что слухи всегда ходят по поводу любого человека, который находится у власти достаточно давно, что...

Шульман. И если нет надежды, что он проиграет выборы.

Умаров. Что он как-то хромает, что когда вот он ходит, рука как-то не так двигается, глаз дергается.

Шульман. Ой, как знакомо! Ухо хлопает.

Умаров. И понятно, что такого рода слухов по поводу первого президента Узбекистана было очень много. И, собственно, когда на тот момент такое очень подпольное интернет-издание «Фергана» написало о его смерти, когда он действительно умер, никто в это не поверил, потому что таких слухов было…

Шульман. Ну, волки-волки, да. Понимаете, один раз эти стоящие часы покажут правильное время, один раз волки придут.

Умаров. Именно. Но на тот момент система в Узбекистане, она достаточно... Ну, мне кажется, элиты достаточно быстро друг с другом договорились и смогли прийти к общему консенсусу. Выбрали, собственно, нового лидера, который правит Узбекистаном вот уже 10 лет. Да, казалось бы, до сих пор по старой памяти называют его новым президентом, хотя уже десятилетие прошло. Что можно сказать, какие условные такие сценарии существуют в современной России, если мы говорим про долгую осень и про короткую осень?

Шульман. Или про стремительную осень, которая сменяется сразу уже заморским снегопадом. Ну, смотрите, мы с вами нарисовали малопривлекательную картину вот этих самых пожилых монархов, пожилых автократов, которые отрицают собственную старость и неизбежность надвигающейся смерти и делают вид, что ничего не происходит, стремятся как-то вот законсервироваться, чтобы время не бежало. Надо справедливости ради сказать, что бывают ведь и другие. Бывают те, кто готовит собственный уход, кто готовит себе преемника, кто вообще даже начинает те реформы, которые в полной мере падут на долю уже следующего руководителя.

Тут кого мы можем назвать? Мы можем, как ни странно, назвать старика Франко и замолвить за него доброе слово. Практически весь период от окончания Второй мировой войны и до своей собственной смерти он в том или ином темпе, в той или иной степени готовил свой уход. Вообще, случай Франкистской Испании довольно занимательный с точки зрения политической истории. Ведь смотрите, вот мы имеем страну, которая Вторую мировую войну закончила в лагере побежденных. Остальные страны гитлеровской коалиции были разгромлены. Остальные лидеры либо были убиты физически, либо власти лишились, тоже, в общем, скончались. Япония, Италия и, собственно, Германия. Франко сохранил власть. Никакой особенной ответственности никто за преступления против человечности не понес.

Испания лишилась постепенно своих колоний, но надо сказать, что много кто лишился своих колоний постепенно или сразу. Это даже не находится в прямой зависимости от того, воевали вы на правильной стороне или воевали на неправильной стороне. Но он за время послевоенное сумел наладить отношения с внешним миром, передоговориться с Соединенными Штатами, даже оказывать им какие-то ценные услуги в обмен на признание себя, скажем так. Опять же, никто не пытался сэкономленными силами взять да и вторгнуться в Испанию с целью свергнуть этого старого фашиста и установить там какое-нибудь демократическое правление. То есть он не просто сохранил свою власть собственную, но он ее сохранил, не изолируя Испанию от всего внешнего мира. Хотя в его экономической политике было стремление к автаркии, ну или к импортозамещению, давайте так скажем, к тому, чтобы Испания как-то была self-sustainable такой страной, которая сама себя всем обеспечивает.

Но одновременно с этим он начинает достаточно либеральные экономические реформы. Вот знаменитые, так сказать, чикагские мальчики появляются в Испании и начинают сначала планировать, а потом и постепенно осуществлять некоторое такое раскрытие испанской экономики. Отменяются наиболее тоталитарные ограничения первого периода франкизма. Вообще франкизм до войны и франкизм после войны довольно отличающиеся политические модели. Первая очевидная тоталитарная машина, а вторая это скорее персоналистская уже автократия. Да, там остается, так сказать, общая обязательная власть партии, но в случае с Франко вообще вот эта партия не имела такого всепроникающего характера и не была таким сверхзначимым элементом политической системы, такой основой, как, например, Нацистская партия в Германии или Коммунистическая партия в Советском Союзе.

А франкистский режим, в особенности поздний, наверное, лучше характеризовать как милитаристскую автократию. Он был очень военизированным, сам Франко был военным, пришел к власти, так сказать, в таковом качестве, первичная основа его легитимности была победа в гражданской войне в Испании. И вплоть до последних его лет армия была там значимым политическим актором. Значимым политическим актором была и католическая церковь, и это был такой консервативный, сильно консервативный режим. Но, например, после окончания Второй мировой войны уже нет таких ограничений на выезд. В частную жизнь, в общем, более-менее перестают до такой степени лезть. Репрессивная активность несколько снижается.

Опять же, мы не хотим тут рисовать какую-то идиллическую картину доброго дедушки Франко, который облагодетельствовал свой родной народ. Это по-прежнему была довольно жестокая тирания. Те люди, которые считались там связанными как-то с коммунистическими партиями и движениями, преследовались, преследовались их семьи, преследовались их знакомые. Все там было, как было принято в XX веке, все это было. Но тоталитарные элементы закрытости принудительной политической мобилизации и общеобязательной идеологии немножко растворяются. Ну и совсем в конце он делает то, на что очень немногие автократы решаются. Он объявляет о своем преемнике. Он говорит о том, что после него будет восстановлена монархия и вот этот замечательный молодой принц будет испанским королем.

Это крайне рискованный шаг. Мы с вами можем вспомнить еще одного автократа, который довольно долго правил, а потом решил заняться трансфером. Это первый президент Казахстана. Тут хочется сказать, получилось не очень, а с другой стороны, можно сказать, а получилось не так плохо, не так плохо.

Умаров. Да, если представить себе плохой сценарий, то на фоне него вообще кажется, что, ну что Нурсултан Абишевич Назарбаев, в целом-то транзит провел достаточно успешно. Сам он жив, все еще не то, что здоров, но он еще немного участвует в политической жизни, потому что во время всех референдумов, голосований он появляется на камерах и говорит, что он поддерживает нынешнего президента. Значит, системе важно продемонстрировать эту связь. Во-вторых, он ездит все еще в Россию, встречается с Владимиром Путиным, о чем Кремль публикует фотографии соответствующие, что тоже говорит о том, что помимо влияния внутри Казахстана через тех людей, которые все еще остались в системе, он обладает влиянием и посредством связи с главным казахстанским союзником. Ну и помимо этого, не всех его родственников пересажали. Ближайшие его родственники в целом более-менее находятся в безопасности.

Шульман. Включая племянников?

Умаров. Некоторые племянники, конечно, оказались за решеткой, но...

Шульман. У нас племянников не счесть, и все хотят и пить, и есть. Как это? Мы кошкины племянники, вот я вам дам на пряники.

Умаров. Да, так же как бы и соратник, Карим Масимов оказался главным виновником Канды Кантара января 2022 года, и, соответственно, он посажен, и, я думаю, пока существует нынешний политический режим, он не выйдет на свободу. И, ну, помимо этих потерь, в целом он сохранил много чего того, что он мог потерять, учитывая масштаб протестов, и учитывая, что эти протесты были направлены исключительно против него, потому что люди выходили именно с лозунгами «Шал, кет». Против него лично, да. Лично, и Токаев вполне мог использовать этот ресурс для того, чтобы полностью избавиться от своего предшественника.

Шульман. Принести его в жертву народному недовольству.

Умаров. Но он на это не пошел, что, с одной стороны, можно приписать как бы в заслугу и самого Назарбаева, потому что все-таки Назарбаев его избрал своим преемником и, видимо, поставил на правильного человека. Соответственно, я выступаю против людей, которые говорят, что транзит в Казахстане это плохой пример, и поэтому другие авторитарные лидеры, которые думают о своем будущем, не должны следовать этому примеру.

Шульман. Но они-то хотят, как это называется по-английски, и съесть пирог, и сохранить его. Они хотят всего, и уйти от власти таким образом, чтобы от нее не уйти, и совсем ничего не лишиться. Редко когда у кого из них ума хватает понять, что им придется поступиться чем-то, и, может быть, заранее каких-то своих наиболее энергичных родственников хорошо бы отодвинуть и куда-нибудь отослать подальше. Может быть, действительно поделиться какими-то активами, которые удалось за это время заграбастать, но сохранить, так сказать, главное. Жизнь, свободу, какое-то все-таки, так сказать, имущество, ну и, last but not least, доброе имя, политический авторитет, какое-то влияние, которое основано уже, как это по классификации выбора не на власти, а на авторитете. Власть, как известно, это способность заставлять людей делать что-нибудь под угрозой, что иначе их накажут, а авторитет — это способность заставить их делать то, что вам нужно, просто потому что они вас слушаются. Все хотят иметь и то, и другое, но если вы уходите от, так сказать, лишаетесь первого, то есть смысл инвестировать свои усилия в сохранение второго.

То есть, смотрите, бывает такое, что финал долгих правлений приобретает новый сюжет и новую динамику в рамках подготовки к транзиту. Вот та энергия социальная и в, так сказать, широких кругах населения, и в элитах, которая обычно бывает заперта на этом этапе и себя, так сказать, тратит в размышлениях о том, как будет потом ее можно канализировать достаточно безопасным образом в некую подготовку будущих реформ. Но, опять же, автократу это трудно, потому что это всякому человеку нелегко. Это ведь, по сути, писать сценарий собственных похорон. Это председательствовать на совещании, что вы будете делать, когда я умру.

Есть люди, которые могут такое визуализировать, но это и те люди, которые завещания пишут заранее. Большинство людей боится запускать такую мысль в свою голову. Они думают, что либо, так сказать, каким-то образом это приблизит их смерть, либо они думают, что вот сейчас они все про меня забудут, начнут, как российский президент однажды выразился, рыскать глазами по лицам. Очень реалистичное описание. То есть, они побегут к этому названному преемнику, лодка накренится и перевернется. Ну, а главное, так сказать, предшественник преемника останется совсем уже ни при чем. Франко почему-то не побоялся. То ли он был уверен в собственной власти, то ли он смог это так достаточно постепенно растянуть, это все удовольствие.

Другой автократ, и тоже любитель Чикагской экономической школы, Аугусто Пиночет, пережил самого себя. Он тоже вроде как, он, собственно, приходил как спаситель родины от коммунистической заразы и, собственно говоря, пытался изобразить то сочетание экономического реформизма и политических репрессий, которые почему-то так дороги сердцу многих реформаторов, которые не имеют политической грамотности достаточной, поэтому они думают, что такие вещи хорошо и долго можно сочетать.

Так вот, он вроде как, наоборот, был не столько автократ-консерватор, сколько автократ-модернизатор. Но надо сказать, что авторитарная модернизация, это вообще фаза недолгая. Довольно быстро автократ доходит до того страшного перекрестка, где ему нужно либо поделиться властью, либо прекратить вот эти модернизационные фокусы, потому что модернизующееся общество и растущая экономика перестает в нем нуждаться. Давайте еще раз повторим основное отличие демократических элит от авторитарных. Демократические элиты думают, если народу станет хуже жить, они нас прогонят. Авторитарные элиты думают, если народу станет лучше жить, мы им будем не нужны. Вот это роковая совершенно разница.

Так вот, Пиночет уходил уже, так сказать, с шатающегося трона. Под ним земля горела, ну и, в общем, догорела. Он сумел, он проиграл референдум. Референдумы вообще любимые игрушки автократов, по причинам, о которых мы уже с вами говорили. Они любят их устраивать, референдумы, плебисциты, аккламации, вот всякие такие инсценировки народного одобрения, инсценировки народного счастья и довольства. Пиночет один из немногих автократов, который ухитрился проиграть референдум. Это означает, что к тому моменту его контроль над политическим пространством уже не был абсолютным. После этого он долго торговался об условиях своего ухода, но это уже было немножко стыдно. Типа, как бы мне так с вами договориться, чтобы меня не повесили. Собственно, свелось более или менее к этому. Это тоже можно назвать финалом долгого правления, потому что он сидел долго, он пережил самого себя, еще раз повторю, он пережил актуальность своего политического предложения.

Он, может быть, был нужен своей стране на каком-то этапе, хотя это совершенно не оправдывает те методы, при помощи которых он, так сказать, причинял этой стране пользу и наносил добро. Можно было не допустить коммунистического реванша, не устраивая таких массовых убийств и не прибегать к бессудным расправам. Это, поверьте, никогда никому не помогает, это только вам потом предъявят. Когда вы станете старенькие и слабенькие, вам это предъявят. Вы скажете: «Да я же это все для Родины делал». Вам скажут: «Нет, не надо было, Родина обошлась бы без этих ваших фокусов». Так вот. Это тоже один из примеров. То есть, смотрите, вы спросили про сценарий.

Что мы имеем? Мы имеем наиболее распространенный сценарий оголтелого консерватизма, обезумевшего консерватизма, который становится радикальным. Действительно, трудно не видеть, что в его основе лежит истерическое стремление задержать время, потому что время ваше истекает, ваше личное время истекает. Вот в «Войне и мире» есть момент, когда старый князь Болконский узнает о том, что сын его хочешь жениться. И автор пишет, что он испытал неприязненное чувство, потому что другие хотели что-то изменить в той жизни, которая была для него уже прожита. Дали бы дожить, а потом бы делали, что хотели. То есть вот это вот «я не хочу, чтобы что-то менялось, потому что для меня изменение — это уже только смерть», неприязнь к живым, такое специфическое тяжелое отвращение к молодым, потому что мне время тлеть, тебе цвести. Для того, чтобы подумать эту мысль без злобы, нужно своих внуков иметь нормальных и вообще быть частью здоровой семейной системы.

Либо все-таки всерьез воспринимать то, о чем они, все наши бедные автократы, так часто говорят и так редко — это правда — всерьез воспринимать свое наследство. То есть всерьез верить в то, что «да, я умру, это неизбежно, но после меня останется вот это вот». Они все треплются на эту тему, но судя по тому, как они, держась за власть губят то, чему они должны служить, ни во что они в это не верят. Ни на минуту они в это не верят, и безразлично им вся эта легаси, их имя в учебниках истории, если бы они об этом заботились, они бы вели себя совершенно по-другому. Вот это, к сожалению, базовый сценарий. Из него есть исключения. Опять же, есть те, кто готовят свой уход, есть те, кто пытаются осуществить какой-то, так сказать, здоровый трансфер, транзит власти, но это, понимаете, тоже гораздо легче в демократической системе.

Если ты там какой-нибудь почтенный патриарх какой-нибудь партии, которая участвует в нормальных выборах, то ты можешь думать, что да, я сейчас, да, я не буду президентом больше двух сроков, потому что нельзя, но я хочу, чтобы моя партия продолжала выигрывать выборы, поэтому я буду пестовать новое поколение, я буду стараться свой авторитет, пока он есть, вложить в то, чтобы эту партию избирателей лучшим образом воспринимали. Вот что-нибудь такое. Это тоже не всегда удается. Пример Ангелы Меркель говорит нам о том, что довольно часто это не выходит, хотя мы можем сказать, что она там пересидела дольше, чем надо, и решать не ей, а избирателям, но, тем не менее, такое возможно себе представить. Также парадоксальным образом такое возможно себе представить, если у нас обычная наследственная монархия, в которой имеется публично известный механизм передачи власти.

Обычно в монархиях отношения между правящим монархом и наследником плохие. Они смотрят друг на друга, старший думает: «Ты только моей смерти ждешь», младший думает: «Да когда же черт возьмет тебя?». Тут очень трудно из этой парадигмы выломаться. Но, тем не менее, если себе представить какую-то нормальную царствующую семью, то, в общем, можно себе представить и такое. Но, между прочим, вот мы тут про Николая Павловича кучу гадостей наговорили, а наследника-то он готовил нормально и дал ему учителя хорошего, Василия Андреевича Жуковского, и добился того, чтобы у него, скажем так, не допустил того, чтобы его учили, как его самого учили. У него были какие-то жуткие солдафоны в учителях, били его.

В общем, там тоже у Романовых была история. Старших мальчиков еще учили чему-то, а чем младше, тем меньше на них обращали внимания. Поэтому Николай и Михаил, они как-то пострадали от этой всей педагогики. Так вот, Александр Николаевич вырос достаточно широко образованным для Романовых, ну и вообще для царствующих особ, и довольно гуманистически настроенным человеком. До него предыдущим таким образованным Романовым был Александр I, между ними был гораздо менее грамотный царь. То есть вот что называется такое бывает. Но говоря о сценариях, мы с вами должны еще описать два варианта в рамках первого нашего наиболее распространенного. То есть если у нас обычный автократ, так сказать, вульгарис, который смерти боится, одновременно в нее не верит, старается ее отрицать, держится за часовую стрелку, висит на ней всей своей массой, с тем, чтобы она как-то там не шевелилась.

Но при этом его физические возможности уже не те, он не может во всем участвовать. Поэтому он сочетает периоды изоляции, удаленности и отсутствия контактов с периодами истерической активности, давайте назовем ее так, интересом к каким-то странным маргинальным предметам типа языкознания и генетики, которые заканчиваются разгромом языкознания и генетики, понятно, то есть давайте там всех убиваем, а потом опять, значит, стали убивать и опять уползли, так сказать, набираться сил, восстанавливать энергию. В этот период, который может продолжаться достаточно долго, смотря насколько здоров и крепок ваш автократ или ваш монарх, и насколько хороша ваша медицина.

Опять же чудовищная медицина времен Людовика XIV убила всю его семью, но не смогла зарезать его самого, хотя он как раз прям верил во всех этих врачей, подвергался жутким процедурам того времени, из которых были главные две, это кровопускание и, как бы так приличнее сказать в эфире, одновременный прием рвотного и слабительного. Вот этим можно было самого крепкого человека отправить на тот свет в рекордно короткие сроки. Но он был действительно какой-то совершенно чудесно устроенный физически. Когда его потом вскрывали по, опять же, чудовищному обычаю того времени, когда этого умершего монарха разбирают на части сразу, причем в присутствии всего его двора.

А так вот оказалось, что у него, например, желудок вдвое длиннее, чем у обычного человека. Причем он был, да, он был какой-то действительно король солнца, такой сверхчеловек. Так вот, это было отступление, необходимое историческое отступление. Этот период может продолжаться достаточно долго. И система власти должна в этот момент как-то функционировать. Вот в этой ситуации непредсказуемости, смены настроений или, например, хорошо, предположим, у вас нет смены настроения, а у вас он просто забывает вечером, что было утром, не может уже высидеть долгое совещание, глазки не видит, ушки не слышат и так далее. Тут есть два варианта, что может система сделать.

То есть она должна сформировать некий экзоскелет, такую внешнюю скорлупу, которая будет огораживать и защищать то пространство, которое раньше занимал ваш автократ. Вот у него было его могучее мускулистое тело, которое занимало какой-то объем. А теперь он у вас сжался, усох. И вам нужно выстроить вот эту внешнюю скорлупу, чтобы снаружи казалось, что у вас вот то же самое, вот та же могучая, внушающая страху уважения фигура заседает. Так вот, тут есть два способа. Способ первый. Вы образуете коллективный экзоскелет, какое-то условное политбюро, какой-то набор советников, какая-то служба, которая рассказывает вашему монарху, что там в мире происходит, печатает для него иногда, как для Салазара отдельно, специальную газету, передает сигналы точного времени ему и от него указания, интерпретируя их по-своему, иногда выдумывая их. Это уж как пойдет, насколько там бодр этот самый ваш начальник, в обратной пропорции вы можете позволить себе какие-то фантазирования на тему того, что он на самом деле попросил вас сделать.

Либо, вариант два, для более примитивных систем, а может быть тут личные особенности имеют значение, у вас образуется фигура привратника. Это может быть секретарь, духовник, жена, любовница, охранник. Человек, который сидит на пороге, который решает, кого пустить, кого не пустить, который передает сообщения из кабинета, из опочивальни, и вот он становится таким, так сказать, главным человеком. Вот, между прочим, при позднем Иване Грозном, ну, потом началась уже совсем смута, поэтому там этих функций никто не выполнял. Ну, вот какая-то комбинация из там Малюты Скуратова «Бориса Годунова», до того, как Борис сам стал царем, значит, он был чрезвычайно близок к ангелу-царю, как он говорит у Пушкина, «Наследую могущим Иоаннам — Наследую и ангелу-царю».

Вот это вот что-то такое в этом роде, то есть более персонализированная экзо-фигура. Но, конечно, для систем посложнее, более развитых, более характерных, для модерна вот такая коллективная модель характернее, и она может, в общем, плюс-минус нормально править, если сам начальник не будет сильно ей мешать. Но парадокс этих этапов в том, что если он вдруг проснется, или если им овладевает какая-то идея-фикс, от которой он, как часто бывает со старыми людьми, уже не может отказаться, то к этому этапу не остается никого, кто может ему возражать. Могут адаптировать его указания, как-то пытаться демпфировать их.

Ну, давайте приведем теоретический, гипотетический пример. Вот у вас есть начальник, который убежден, что ваша страна очень успешно воюет, и что не сегодня-завтра она завоюет ту территорию, которая ему приспичило забрать. Вы ему рассказываете, что это действительно так, и более-менее регулярно подсовываете ему доклады с сообщениями о ваших успехах, рассчитывая на то, что он забыл уже все эти топонимы, поэтому ему нужно в пятый раз подсунуть одну и ту же. Он очень радуется и всячески вас благодарит, поэтому в следующий раз вы приходите опять с той же хорошей новостью. Но в какой-то момент вы довоевались до того, что вам вообще надо бы это уже прекращать историю. Но вы не можете после того, что вы предыдущие сколько-то лет рассказывали, прийти и сказать: «Знаете, дорогой дедушка, вообще говоря, нам воевать нечем, некем, и скоро плохо будет совсем, и вот это вот то, что мы вам рассказывали, мы ничего этого не взяли, то, что мы взяли, оно нам ничем не помогает, и поэтому давайте как-то это завершать».

Вы уже сказать такого не можете. Вы начинаете, вот это нынешнее российское выражение, войну в кредит, кредитные доклады, кредитное взятие, освобождение. Это очень характерное выражение. Кредитование — это отдача будущего за настоящее. Как это принято говорить о заемных деньгах-то? Берешь чужие на время, а отдаешь свои навсегда. Это не следует понимать в том духе, что кредитование — это изобретение дьявола, это очень полезный экономический инструмент, если им пользоваться разумно. Весь мир живет в кредит, и ничего нормально живет. Но в политических условиях это может быть, что называется, чревато, потому что вы действительно проедаете завтрашний день не для того, чтобы иметь какие-то достижения в сегодняшнем, а просто для того, чтобы поддерживать вашу часто иллюзорную картину мира.

Ну что же мы тут посоветуем, что сказать вам, москвичи и гости столицы, на прощание, чем наградить вас за внимание? Что тут скажешь-то хорошего?

Умаров. Ну, хорошего мало что. Мы собрали такой гербарий из огромного количества примеров осеней различных патриархов.

Шульман. Из увядших и подгнивших цветочков. Все для вас, дорогие слушатели, любуйтесь, нюхайте.

Умаров. И общая, мне кажется, мысль, во-первых, в том, что от того, что один человек находится долго у власти, никакой стабильности на самом деле нет.

Шульман. Вот. Вот это очень ценное замечание, запишем его в свои конспекты, дорогие слушатели. Понимаете, берегут этих автократов именно как маскотов стабильности, коней на переправе не меняют. Каких коней? Куда мы переправляемся? Когда уже переправимся? Вот эти вопросы никогда никто не задает, когда слышит эту гипнотизирующую фразу, но ужас в том, что они действительно не несут никакой стабильности. Дело даже не только в том, что в будущем вам предстоит смута или великие реформы. Выбирайте, красная таблеточка или синенькая. Но уже в настоящем, уже вчера у вас никакой стабильности не было, и сегодня нету, и завтра будет только хуже. То есть вы приносите эти страшные жертвы, получая ничего. И хуже, чем ничего.

Умаров. Наоборот, принося в жертву целое поколение, иногда и несколько поколений. На этом мы закончим. Если вам понравилось это видео, ставьте лайк. Если не понравилось, то напишите в комментариях, почему.

Шульман. Напишите в комментариях, как лучше можно организовать политическую систему. И помните, ротация власти — хорошо. Отсутствие ротации — плохо. Сменяемость — полезно. Проветривать помещения необходимо. Менять расходные материалы, а также одежду стирать время от времени, а также самим, понимаете ли, мыться. И приветствовать естественную смену поколений — это путь к здоровью и долголетию. Мы хотели назвать наш нынешний выпуск сначала «Московское долголетие», потом «Активное долголетие» или «Пассивное долголетие». В общем, какое бы то ни было долголетие.

Само по себе это очень отрадное социальное явление. Мы все хотим жить долго и хотим сохранять здоровье и ясную голову до наших последних дней. Но, понимаете, есть свои оборотные стороны. В таком безраздельном царствовании, как там у Гоголя? «Бесчеловечной старости. Могила милосерднее ее». На могиле напишут «здесь лежит человек». Но ничего не прочтешь в чертах холодной бесчеловечной старости. В общем, как это, доверься природе, она не обманет, а вот искусственно ставить препятствия на ее пути — неразумно.

Умаров. Спасибо.