Российские власти почти всегда объясняют введение новых запретов и ограничений борьбой с терроризмом. Законы Яровой, штрафы за репост, роль силовиков в жизни страны и даже интервенция в Сирии – все это подавалось как меры, которые необходимы для безопасности России. В Европе, где вопросы свободы и толерантности поставили на первый план, идут теракты. Вы хотите такого? Тогда терпите! – примерно так шел диалог Кремля и общества. Абсолютизация вопроса безопасности должна была привести к тому, что любой теракт для власти тоже становится событием абсолютным. Так произошло и со взрывами в Санкт-Петербурге. Отношение к горю, которое обычно становится поводом для объединения, стало новым свидетельством раскола в обществе. Одни спрашивают власть, как та допустила такое, другие привычно ищут заговор врагов. 

Трагические события – теракты, катастрофы, стихийные бедствия – всегда объединяют, а горе сплачивает сильнее, чем радость. Теракт в метро в Санкт-Петербурге – горе для страны, зловещий хэштег #prayfor добрался и до нас: до этого был Лондон, Ницца, Париж, Брюссель, непрекращающиеся теракты в Израиле и арабских странах. Мы скорбим по погибшим, но это не значит, что рассуждать о реакции общества и власти на теракт – кощунство. Обсуждение причин и последствий теракта никак не может быть оскорблением памяти погибших, хотя бы потому, что оно направлено на то, чтобы таких событий было меньше. 

Борьба с терроризмом в разных его обличьях много лет была для российской власти краеугольным камнем и началом начал, базой для нового общественного договора. Владимир Путин впервые шел в президенты как человек сильной воли, который готов навести порядок и разобраться с бандподпольем на Северном Кавказе. Уничтожение террористов продолжалось все начало нулевых, после чего, по официальной мифологии, наступила стабильность – не столько даже экономическая, сколько в сфере безопасности.

Взрывы (в московском метро в 2010 году, серия терактов в Волгограде в 2013–2014 годах) и захваты заложников происходили, но они воспринимались как отдельные, исключительные события, а от общего хаоса мы убережены. После того как ИГИЛ (запрещенная в РФ террористическая организация) начал организовывать теракты в европейских странах, это ощущение относительной безопасности только усилилось, тем более что официальные лица и пропаганда ненавязчиво подчеркивали: мы соболезнуем, но во взрывах есть доля вины и европейских властей. Все познается в сравнении – в Европе (особенно по телесюжетам) бродят толпы мигрантов с туманным прошлым, которые иногда могут взяться за автомат, нож или направить грузовик в толпу. В России такого не происходило; «Это невозможно», – всячески подчеркивал Кремль.

Антитеррористический консенсус появился куда раньше крымского и всегда был более крепким и действенным. В дискурсе власти борьба с террором всегда присутствовала как способ объяснить новые ограничения или вообще любые шаги. Выборы губернаторов в 2004 году отменили после захвата заложников в Беслане. В 2015 году Россия вступила в гражданскую войну в Сирии, чтобы ИГИЛ не пришел к нам сам, – разве могут быть тут какие-то вопросы о лишних бюджетных расходах? Принятие пакета Яровой объясняли борьбой с терроризмом и экстремизмом, ужесточение законодательства по митингам – тоже. Вы хотите жить спокойно – терпите, это не зря: вас не взрывают и не расстреливают. Мнение, что терроризма в России нет (кроме Северного Кавказа, где ситуация всегда была особой) именно из-за жесткого режима, стало общим. Мнимая безопасность списывала большинство других проблем – социалка, коррупция, – тут недоработали, зато в безопасности полный порядок. Но расплатой за это оказывается то, что любой пропущенный теракт для Кремля становится сильнейшим ударом по основам общественного договора.  

После терактов в Петербурге спектр вопросов к руководству страны оказался очень широкий, но все они так или иначе отражают претензии к Кремлю. Существуют конспирологические версии:  теракты перебивают повестку антикоррупционных митингов, значит, они выгодны власти. На носу президентские выборы, и тут подоспела их основная тема, к тому же вполне привычная для Владимира Путина. Но в реальности эта тема для Кремля как раз-таки проигрышная именно потому, что привычная. В 2000 году она вполне была заявкой на национальный проект, а сейчас возвращение к теме терактов неизбежно вызовет очевидные вопросы: почему после 17 лет приоритетной заботы о безопасности все пошло прахом, стоила ли игра свеч? Получится не программа будущего, а возвращение к ошибкам прошлого. Тем более что нам объяснили, что в европейских странах взрывы и нападения происходят потому, что там слабые и бестолковые власти, которые ничего не умеют. А тут теракт происходит в нашей стране – значит, наши власти такие же?

Собственно, это мы увидели уже в первые часы после теракта. Куда смотрели многочисленные силовики – ФСБ, новосозданная Росгвардия? Если взрывы возможны в городе, куда приехал президент (а в этих случаях вводится особый режим и полицейские стоят на каждом углу), то что же может случиться в не столь хорошо охраняемом месте? Сложно не заметить несоответствие между тем, что ФСБ регулярно отчитывается о предотвращенных терактах, но пропускает бомбы в петербургском метро во время приезда в город президента Путина. Оппозиционно настроенные граждане припоминают, что на митингах протеста 26 марта силовиков было много, а вот сил для предотвращения теракта у них не хватило. Даже провластно настроенные люди осторожно недоумевают: если взрывы происходят, то зачем нужны были «пакеты Яровой»?

От террористов не застрахована ни одна страна, ни один город, ни один человек. В Европе после терактов граждане предъявляли своим властям достаточно умеренные требования: недосмотрели, плохо, но проблема-то серьезная. В России вопрос антитеррористических компетенций становится абсолютным – именно так его поставила сама власть. Когда ты долго и навязчиво объясняешь всем, что ты в каком-то деле лучший из лучших, постоянно указываешь на ошибки других, а потом допускаешь прокол, он воспринимается куда острее.

Судя по всему, в Кремле понимают серьезность проблемы, только не очень представляют, что с ней делать. Владимир Путин пришел на место теракта, хотя такой реакции от президента не ждали, а еще днем Дмитрий Песков опровергал информацию, что глава государства собирался на место трагедии, но ему запретили это делать в ФСО. Действия президента были спонтанными – это понятно по видео с места события, где сотрудники ФСО расчищают тротуар от случайных прохожих, а Путин давно таких поступков не предпринимал. В вечерних выпусках вчерашних новостей теракт стал первым сюжетом, но информация о нем подавалась предельно сдержанно – пересказ событий, что с ранеными, чего ждать родственникам погибших. 

Несмотря на явную растерянность Кремля и пропаганды, активная часть общества ждет от власти новых репрессий – ужесточения законодательства в сфере интернета и массовых акций. А невнятную реакцию Кремля трактуют как коварство: затаился, а потом нападет на последние гражданские свободы.

В результате в информационной повестке инициатива в который раз переходит к радикальным провластным активистам и пропагандистам: Life спешит сообщить, что давний враг патриотов Андрей Макаревич не будет отменять свои концерты, что на Украине теракту радуются, а эксперты говорят о следе западных спецслужб. Александр Проханов на Первом канале связал взрывы с оппозиционными митингами. Представитель МИДа Мария Захарова привычно раскритиковала западные СМИ за «дезинформацию» (Washington Times ошибочно разместила в новости о теракте фото протестного митинга в Москве). Рамзан Кадыров призывает сплотиться вокруг национального лидера. Вместо национального объединения трагедия в Санкт-Петербурге становится поводом для обоюдного поиска врагов и коварных заговоров, еще раз демонстрируя глубокий раскол в обществе. И с этим расколом российская власть входит в президентскую кампанию.