Известие о смерти Павла Кушнира пришло в тот самый момент, когда мир демонстрировал гуманизм перед камерами. Вот спасенные узники фотографируются с Шольцем во франкфуртском аэропорту: свобода подмигивает объективу, а реальность хотя бы на секунду принимает презентабельный вид. В это время в биробиджанском СИЗО умирает пианист, о существовании которого не знают ни составители обменных списков, ни международная совесть, педантично работающая по своим рабочим часам, а потому пропустившая известие о его смерти. Даже друзья — и те не знали об аресте и смерти Павла. Где-то радость и аплодисменты, а где-то — гаснет звук.
Фильм мы начали делать тогда, когда много говорили о коллективной ответственности, словно она могла кого-то утешить или объяснить весь ужас происходящего. Ответом на жестокость и несправедливость войны стало не углубление морального чувства, а его упрощение: отказ от новозаветной личной ответственности в пользу принципа возмездия, где кара должна пасть не на виновного, а на всех сразу.
Коллективная ответственность — слово мягкое, податливое, как сырая глина. Одни мажут ею целые народы, другие затыкают пустоту собственного выбора, отсутствие решения или бегство от поступка. В итоге ответственность на всех — и ни на ком лично.
Если судить по публикациям и комментариям того времени, немногие заметили, что эта мученическая смерть одинокого человека возвращает нас к утраченной европейской нормальности — уходу от родо-племенной кровожадности к личной ответственности перед собой и богом. Одних раздражало само внимание к этой теме внутри российской аудитории: почему все сочувствие этому музыканту, когда есть невинные жертвы авиаударов, о которых если и говорят, то либо обезличенно, либо сухим языком статистики? За этим стояла неспособность — или нежелание — различать невинную жертву и жертву осознанную.
Другие, особенно политизированные комментаторы, сосредоточились не на самой жертве, а на фигурах мучителей. Эта оптика напоминает народное, неглубокое православие, где взгляд смещается с Христа на его палачей. Отсюда, кажется, и прорастает бытовой антисемитизм: бедный Христос, замученный евреями. При таком взгляде исчезает субъект, исчезает сам подвиг, остается только жалость к жертве и ненависть к гонителям.
Читая его дневники, я все яснее видел другое: жертва Павла была осознанной. Поражала не столько сама трагедия, сколько его внутренняя дисциплина — спокойная, упрямая, аскетичная верность старому, почти забытому принципу советских диссидентов: делай что должно, и будь что будет!
Стоицизм нашего времени
Мы столкнулись в лице Павла Кушнира с чистым стоицизмом, пропущенным сквозь христианство («да будет воля Твоя!») и затем медленно, с болью осмысленным всей русской литературой. У Толстого история — это не парад великих событий и не пантеон великих людей, а совокупность миллионов свободных, чаще всего незаметных поступков. Именно нравственный выбор отдельного человека и имеет подлинную ценность для истории человечества.
Чехов в повести «Моя жизнь» формулирует этот принцип предельно четко: «Делать добро или зло каждый решает сам за себя, не дожидаясь, когда человечество дозреет до ответа», — говорит Полознев, который отказывается от «приличной» карьеры и выбирает тихую незаметную жизнь — и делает это не из бунта, а из нравственного убеждения. Солженицын развивает ту же мысль, говоря о неучастии во лжи как основе личной свободы.
Этот принцип, не обещающий ни победы, ни посмертной награды, стал моральной опорой для советских диссидентов. Это одновременно и подражание Христу, и форма внутренней дисциплины в мире, где исход тебе не принадлежит.
Голос Павла не был услышан при жизни. Его книги не читали, его ролики не собирали просмотров. Но он продолжал — не потому, что надеялся на отклик, а потому что иначе не мог. Он шел к своей жертве без зрителей и без уверенности, что кто-то заметит это восхождение. Свой «Биробиджанский дневник», который лег в основу нашего фильма, он вел так же, как Анна Франк вела свой, — без надежды быть кем-то и когда-то прочитанным.
В Биробиджане он был один. Без друзей и без живого круга общения. Контакты — в основном вынужденные, служебные. На первых страницах дневника мы узнаем, что худрук их филармонии собрался на СВО. Это во многом объясняет, почему Павел в конце жизни был совершенно один, без передач и писем в тюрьме.
Диалог он ведет лишь с голосами старых друзей — тех, что остались в его прошлой жизни. Как будто сознательно принимает обет молчания и закрывает дверь в свою жизнь для посторонних — не из гордости, а из ясности. Днем он репетирует скрябинскую программу до сбитых пальцев. «Интересно, — пишет он, — это от войны или от Дальнего Востока?» А по ночам выходит партизанить: пишет баллончиком антивоенные лозунги и раскладывает по почтовым ящикам листовки с призывами остановить кровопролитие. Это его маленькая личная война — против большой и безликой.
Он умер в полном одиночестве. На кремацию пришли всего пять человек — ровно столько, сколько было подписчиков у его канала. В основном коллеги, с которыми он так и не сблизился. Поэтому в финале фильма нет говорящих голов. Мы показываем Биробиджан пустым: город как пустая сцена, на которой уже сыгран последний акт трагедии.
С одной стороны, дневник написан как документальное повествование — в жанре, сочетающем строгую и последовательную фиксацию событий и личные переживания. А с другой, и это больше всего поражает, — Кушнир садится за него, как за художественный роман: зная от первой до последней строки, чем все закончится. И даже оказавшись у самой бездны, находит в себе силы заглянуть в нее. И эта смелость завораживает.
Известность
Когда есть поддержка, тыл, оставаться верным своим убеждениям проще. Павел оказался в тюрьме один, лишенный писем, поддержки, а главное — внимания. Никто не знал, где он и что с ним. Это было в его манере: исчезать, выпадать из времени, не отвечать на письма, растворяться в тишине. Друзья его не искали — не потому что не любили, а потому что привыкли: Кушнир где-то есть, просто не сейчас. Он всегда находился вне синхронизации с миром, словно жил на своей, отдельной частоте.
О его смерти узнали случайно. Звонок из СИЗО матери: сердечная недостаточность на фоне сухой голодовки. Мать, всю жизнь посвятившая музыке, не стала делать это скорбное известие публичным. И это молчание — не слабость и не предательство памяти сына, как посчитали многие, а особая форма боли, когда слова «вундеркинд» и «СИЗО» не собираются в одно предложение. А дальше все это помножилось на двоемыслие советского человека: что бы ни случилось, как бы тяжело внутри тебя ни было — не стоит выносить свои страдания на публику.
Музыкант, которому предрекали мировую карьеру, один из немногих, кто, по Михаилу Казинику, мог сыграть все 24 прелюдии Рахманинова без пауз и на одном дыхании, — и вот он умирает не на сцене, а в камере. За позицию. За слова. За отказ быть удобным. Разве объяснишь это при случайной встрече на улице?
Если бы не цепь случайностей, мы могли бы никогда не узнать имя Павла. Он бы исчез, как исчезают многие: без даты, без имени, без следа. Но история распорядилась иначе — она привела в движение свои приводные ремни. Слепая случайность, почти по Толстому: мать тайно рассказывает о смерти Павла его тамбовской подруге, та — Ольге Шкрыгуновой, живущей в Берлине, Ольга — своей тезке Романовой.
Так стало известно: был такой человек — Павел Кушнир. Позже выяснилось, что это был не просто человек, а выдающийся музыкант и писатель. Сначала Дмитрий Волчек нашел в своей электронной почте письмо от Павла, потом — Мария Алёхина. Нашлась «Русская нарезка». Книгу тут же переиздали — и тысячи читателей, испытав что-то вроде легкого, но колющего угрызения совести за то, что пропустили такого человека, жадно погрузились в ее страницы.
Пост о Павле написала Грейс Чатто — обладательница «Грэмми» и основательница группы Clean Bandit. Оказалось, что они вместе учились. И, как призналась сама Грейс, почти все, что она знает о музыке, кино и литературе, она знает от Кушнира. Его влияние было огромным, хотя мир его не замечал. Голос человека с пятью подписчиками на Youtube звучал в ней, суперзвезде, чьи ролики собирают миллиарды просмотров.
Пять человек — и один из них оказался государством. Как позже выяснили друзья, скорее всего, этим последним, пятым подписчиком оказался сотрудник Центра «Э».
Фильм и память
После смерти Павла сотрудник ФСБ аккуратно вложил в голову его матери, Ирине Левиной, удобную мысль: виновато окружение. Московская консерватория, золотая молодежь, богемная среда. Сами они, разумеется, в протест не идут, а вот других подталкивают. Для 80-летней женщины, измученной потерей сына, эта ложная, но психологически спасительная версия стала надежным укрытием, защитным коконом от невыносимой правды.
Она, во-первых, хоть как-то объясняла то мучительное непонимание, которое возникло в их когда-то дружной семье из-за политических разногласий, а во-вторых, снимала с сына непосильную тяжесть личного, осознанного выбора и перекладывала эту тяжесть на безличное окружение. Как я ни пытался уговорить Ирину Левину, сколько ни убеждал ее, дать интервью она так и не согласилась.
Зато согласились тамбовские друзья юности — те, что были рядом с Павлом еще до его поступления в консерваторию. И я искренне им благодарен — за смелость и верность памяти друга. Для меня было принципиально важно, чтобы в фильме прозвучали голоса людей, продолжающих жить в России.
Фильм сделан на народные пожертвования, на деньги обычных людей, и большая часть средств, что особенно важно и символично, пришла именно в рублях и из российских банков. Поэтому я не хотел и не имел морального права делать этот фильм в отрыве от страны, где жил и погиб Павел.
Несмотря на все предложения друзей, несмотря на нарастающую опасность, уезжать из России он категорически отказывался. Он был предан России почти мистически, отождествлял себя с ней полностью, без остатка, растворялся в ней — и остался в ней до самого конца, до последнего вздоха.
Прав один из рассказчиков нашего фильма Дмитрий Волчек: это подвиг христианского мученика — тихий, несценический и лишенный всякой декоративности. Пока люди увлеченно рассуждали о коллективной ответственности, возвращаясь ментально и душой к своему первобытному состоянию, Павел Кушнир совершил индивидуальный подвиг и напомнил нам про ответственность, но не за саму историю, а за себя в истории.
Такая вера не обещает победы, не ищет мести. Это форма внутренней гигиены в мире, где исход тебе не принадлежит, где финал не пишется твоей рукой. Ты просто делаешь что должно и не предаешь своих убеждений. А дальше будет что будет. «Ежели бы все воевали только по своим убеждениям, войны бы не было», — говорит Болконский в «Войне и мире».
Этот фильм — попытка преодолеть одиночество Павла посмертно. Мы не можем изменить судьбу Павла, но можем сохранить его речь навсегда и не дать его голосу раствориться в безымянности.
Документальное кино не способно воскресить, но оно способно оказать сопротивление и не дать забвению победить. Павел писал, не зная, прочтет ли его кто-нибудь. Мы сняли фильм, не зная, сколько людей его увидят. Но в этом и есть предназначение человека: продолжать делать свое дело, даже когда исход тебе не принадлежит.
Ссылка, которая откроется без VPN, — здесь.
