Сенатор пристыдила недовольных прожиточным минимумом, напомнив про ужасы войны; стоимость услуг ЖКХ превысит доходы; колбаса и сосиски могут подорожать на треть; инфляция и НДС разгонят цены; бюджетные деньги утекают сквозь пальцы; Россия вымирает, россияне потеряли веру в будущее – все это заголовки не из оппозиционных памфлетов, а из самых массовых российских газет за последние несколько дней.

Такая концентрация социального негатива во вполне лояльных СМИ удивительным образом соседствует с ура-патриотической риторикой о Западе, готовом развалить Россию, о США, разрабатывающих биооружие против русских, и Украине, где процветает фашизм.

Возникает вопрос: почему Кремль тратит столько сил на продвижение нужной ему повестки по темам внешней политики и безопасности, но почти полностью утратил чувствительность к социальным вопросам? Такое социальное онемение может быть симптомом серьезной политической аномалии.

Социальная свобода слова

В российских мейнстримных СМИ есть три главных направления: позитивное освещение деятельности президента и (в более скромном масштабе) правительства, внешние конфликты (загнивание Европы, Украина, антироссийские козни Запада) и безальтернативность действующей власти (критика внесистемной оппозиции, страхи перед дестабилизацией, лихие 90-е). Это три столпа, на которых строится информационная политика Кремля последние шесть лет.

В этим списке нет лишь одного актуального в прежние годы приоритета – защиты социальной дееспособности режима. Красочные рассказы о растущей социальной мощи государства активно производились в первые два срока Владимира Путина. Тогда на это были и деньги, и политическая воля.

При президенте Медведеве социальную риторику потеснила модернизационно-инновационная. А в последние годы мобилизация вокруг власти выстраивалась на волне посткрымской эйфории. Это позволяло Кремлю, несмотря на неблагоприятные экономические условия, сохранять высокие рейтинги и пренебрегать социальной повесткой.

Однако настроения «Крым наш» уходят в историю, внимание общества постепенно смещается с телевизора на холодильник, проблемы падения уровня жизни и социальной несправедливости выходят на первый план. На этом фоне Кремль вместо того, чтобы активно заняться социальной повесткой, почти полностью устранился из этой части информационного поля, создав условия для информационного беспредела по социальным вопросам.

Те, кто считает, что власть полностью контролирует российские медиа, сильно удивятся тому, как освещается социальная тематика в лояльных массовых СМИ. Каждая социальная проблема там обыгрывается так, будто об этом пишет не «МК» или «КП», а Алексей Навальный или какой-нибудь радикальный левый ресурс.

На все это наложились крайне болезненные решения власти: пенсионная реформа, налоговый маневр в нефтяной сфере с ростом цен на бензин, повышение НДС и так далее.

Любители конспирологии могли бы увидеть в такой ситуации тайный заговор против Путина: ведь если так будет продолжаться, народный гнев рано или поздно выплеснется не только в неправильное голосование на губернаторских выборах, но и в политизацию нарастающего социального протеста. Однако никакого заговора, конечно, нет: у социального онемения власти есть гораздо более логичные причины.

«Мы вам ничего не должны»

Природа легитимации российского режима за последние годы трансформировалась. Придя на пост президента в 2000 году, Владимир Путин выстраивал свое правление на прямом контракте с обществом (рост доходов, социальная риторика, возрождение страны), что позволяло провести болезненные для элиты из 90-х годов реформы (фактически ликвидировать олигархат и губернаторскую фронду) и выстроить вертикаль власти так, как это было удобно новому питерскому клану.

По мере того как новая элита занимала ключевые места в системе, контракт постепенно переписывался в ее пользу. В свой третий президентский срок Путин в публичных выступлениях все больше удалялся от народа и все чаще и откровеннее защищал свое окружение. А с началом четвертого срока отношения власти с обществом окончательно стали строиться на тезисе «мы вам ничего не должны».

Это ведет к двум важным практическим последствиям. Во-первых, Кремль утратил всякий интерес к социальной повестке в СМИ, что создало для них поразительную свободу высказываний на эту тему. В результате даже лояльные медиа начинают руководствоваться лишь одной логикой – накруткой собственной популярности. То есть подают социальные сюжеты таким образом, чтобы привлечь максимальное число читателей. Отсюда бесконечный поток алармистских новостей, которые, безусловно, имеют под собой реальную основу, но выглядят неестественно критическими для российской медиасреды.

Во-вторых, смещаются приоритеты чиновников. Вместо того чтобы ориентироваться на избирателей, как это происходит в демократиях, они концентрируются на запросах политических кураторов, для которых важны технократические показатели успешности работы. Для губернаторов это может быть экономический рост или уровень бюджетного дефицита. Для политиков – степень патриотичности и лояльности.

В сочетании с сокращением ресурсной базы это ведет к тому, что представители власти все чаще срываются и откровенничают с обществом языком не политиков, а бухгалтеров. Сказанное в 2016 году «денег нет, но вы держитесь» теперь звучит постоянно и на разных уровнях власти.

Вот сенатор Екатерина Лахова рекомендует гражданам вместо повышения прожиточного минимума «военную диету». Или глава молодежного департамента правительства Свердловской области сообщает людям, что «государство вам ничего не должно». Можно вспомнить и Вячеслава Володина, защищавшего пенсионную реформу тем, что все может быть и хуже, если пенсии совсем отменят. Элиты вынуждены продавать социально непопулярный товар тем, чьи настроения все меньше влияют на их собственное положение и реально проводимую политику.

Зато критично значимым для политического выживания становится вопрос «а что скажет Путин», для которого мелкие социальные проблемы вытеснены большими государственными делами, вроде геополитики и абстрактных параметров майского указа. И даже тут политически значимыми будут рапорты о достижениях, а не фактическое положение дел, что создает соблазн подогнать действительное к желаемому. Отсюда труднообъяснимые статистические аномалии – например, Росстат вдруг фиксирует рост доходов населения, причем сразу после того, как много шума наделали противоположные данные – об их заметном снижении.

Такой подход еще раз подтверждается тем, как Кремль воспринял поражение на губернаторских выборах и снижение рейтингов. Сегодня российская власть располагает самым широким инструментарием для управления почти любой внештатной ситуацией, но использует его исключительно для купирования политических, а не социальных рисков: против внесистемной оппозиции, слишком автономных СМИ.

Кремль реагирует только на прямые угрозы. Например, есть установка, что Навальный не должен выходить в системное поле, и на это бросаются все силы: аресты оппозиционера, огромный штраф для The New Times после интервью с ним, запреты и разгоны митингов, организованных Навальным. Зато мимо внимания Кремля легко проходят накручивающие страхи и социальную злость новости и заголовки в массовых СМИ, которые формально не выглядят прямой политической угрозой. 

Этот текст ни в коем случае не надо воспринимать как призыв к Кремлю усилить контроль над тем, как СМИ освещают социальные проблемы. Цель другая – зафиксировать то, что российские власти утратили способность информационно реагировать на социальные нужды общества. И даже если завтра администрация президента попытается вернуться к управлению социальной повесткой, то это вряд ли получится. Режим просто разучился чувствовать и понимать социальные требования, которые все чаще воспринимаются как избыточные и политически несостоятельные.

«Мы вам ничего не должны» – общая установка политического бессознательного четвертого срока Владимира Путина, консенсусная основа мышления правящей элиты, для которой весь мир делится на тех, кто защищает государство (текущий порядок), и враждебные элементы. Выбора для общества как политического субъекта тут почти не остается.