Война России против Украины вступает в новую фазу. Это не значит, что сегодня ситуация была одна, а завтра станет совсем другая, но постепенно она приобретает новое качество. Перемены идут не в пользу Москвы или Киева, а в сторону общей эскалации, снижения предсказуемости и роста рисков в более широкой географии конфликта. Также к середине пятого года войны внутренние проблемы России впервые начинают ощутимо влиять на ход событий.

Главное, что изменилось, — это положение Владимира Путина во внутриполитической системе координат. Не оправдались и вряд ли оправдаются надежды на то, что внутренние проблемы и давление заставят его пойти на уступки и признать ошибочность своих целей. Вместо этого ситуация похожа на закисший болт: сколько сил к нему ни прикладывай, он все равно остается на месте, а нагрузку принимает на себя остальная конструкция. Давление не меняет позицию Путина — оно повышает риск деформации и трещин в окружающей системе.

Одна из таких трещин — пожалуй, самая глубокая за все годы — откровения миллиардера Андрея Мельниченко в The Economist. Впервые с ареста Михаила Ходорковского в 2003 году представитель российского бизнеса открыто презентует собственный политический план будущего России, где нет войны, нормальные отношения с Западом и ликвидирована авторитарная система управления.

Причем Мельниченко делает это самым опасным для режима способом — с санкции самого Путина, сумев подать себя не как противника системы, а как помощника в реализации ее целей. Российского лидера проинформировали о готовящейся статье, но он не стал возражать против публикации — по всей видимости, недооценив критичность момента.

Это чем-то похоже на канун бунта Евгения Пригожина. Тот тоже был хорошо знаком с Путиным и действовал вроде как в его интересах. А президент месяцами игнорировал нарастающее негодование «Вагнера», пока ситуация не дошла до открытого мятежа.

Вот и сейчас пренебрежительное отношение Путина к крупному бизнесу подтолкнуло его отнестись к активности Мельниченко, в том числе к беседе с ним в мае прошлого года, как к чему-то маргинальному, что теряется на фоне глобальной игры против НАТО, вооружающейся Европы и американского deep state. Однако статья Мельниченко — как и многие другие, более мелкие события этого года — это симптом тектонических сдвигов внутри России, где элита начинает понимать, что «кот мышей не ловит».

Для нее главная проблема войны не в том, что та идет годами, а в несоответствии между растущей ценой и целями. Сегодня в российской элите практически невозможно найти тех, кто верил бы, что делать Украину «дружественной» необходимо и возможно. Если еще недавно дискуссии шли о том, что забирать в качестве победных трофеев (территории, способы оформления нейтрального статуса, ограничения для украинской армии и прочее), то сегодня фокус сместился на поиски способов минимизировать огромный ущерб от борьбы за хоть какую-то победу.

Если раньше в России были уверены, что страна, по крайней мере, не может проиграть войну и способна тянуть по инерции еще достаточно долго, то сейчас элиты впадают в ужас от импотентности системы перед лицом растущих проблем.

Вопрос тут не столько в способности режима справляться с трудностями, сколько в психологическом ощущении того, что российская власть потеряла адекватность в восприятии действительности. Путин настолько фиксирован на том, чтобы любой ценой дожать Украину, что это затмевает любые внутренние проблемы, саботируя полноценное управление.

Это чувствует бюрократия, это понимают силовики, воспринимающие такую ситуацию как карт-бланш на любые действия, это видит бизнес, который при всей лояльности остается значимым финансовым ресурсом с определенной автономией. Слепая вера Путина в патриотизм элит и долготерпение народа ведет в кому, что он пытается править как в военное время, хотя институты остались мирными, а истеблишмент хоть и атомизирован, но далеко не раскулачен.

В результате в России рождается два разнонаправленных тренда, рвущие режим на части. Первый — это путинская логика войны, где эскалация влечет за собой эскалацию, силовики расширяют свое влияние, управление перестраивается под военные нужды, а сокращение ресурсов усиливает их перераспределение в пользу войны. В рамках этой логики на растущее давление российская власть ответит радикализацией, ужесточением требований и расширением географии конфликта.

Второй тренд — это формирование запроса на перемены: на более реалистичную оценку геополитических возможностей России, на компетентность в принятии внутренних решений и адекватность целеполагания в войне. Пока трудно предсказать будущие масштабы и динамику этого тренда, но появляется все больше симптомов того, что подобные запросы распространяются даже в лоялистских кругах, от ультрапатриотов до бизнеса. И это не чисто антивоенный или антипутинский активизм, а потому он гораздо более опасен для режима.

Если не возникнет серьезного повода для начала содержательных переговоров, то эти два тренда внутри России начнут борьбу на взаимное уничтожение. Статус-кво — война на истощение без ощутимых подвижек, новые санкции, отсутствие денег на развитие или даже выживание, приправленное абсурдными инициативами власти в повседневной жизни, где, по сути, исчезла целостная система принятия решений, — ускорит оба тренда. Вряд ли это приведет к установлению мира. Скорее наоборот: без внутриполитических изменений в России, которые маловероятны, конфликт обречен на годы многостороннего противостояния, а попытки урегулирования — на провалы.

Попытки инициировать перемены внутри России будут, но рискуют разбиться о новые репрессии и дальнейшее ужесточение режима. И тут многое будет зависеть от позиции Запада. «Враждебность Запада» — главный аргумент сторонников эскалации, потенциально имеющих и более широкую социальную базу. Но пока Россия лишь приближается к судьбоносной развилке: либо в сторону эскалации и радикализации, либо к внутреннему переформатированию и постпутинскому миру.

Ссылка, которая откроется без VPN, — здесь.