Петербургский международный экономический форум (ПМЭФ) этого года уже вошел в историю, вероятно, не совсем в том качестве, в каком задумывался. За неделю его проведения интернет произвел такое количество мемов, рилсов и сторис, что переплюнул и «Евровидение», и телеграм Дмитрия Медведева. Роботы в кокошниках, Гоголь в солнечных очках, обычный американец в роли посла американской культуры, «орешник со сгущенкой» в меню, все это было настолько непостижимо нелепым, что смеяться над всем этим казалось единственной адекватной реакцией.

Но смех — это только первый слой. Можно задаться вопросом: почему культура на форуме была именно такой? И могла бы она быть другой? Спойлер: нет, не могла. Все, что мы наблюдали на ПМЭФ, было не случайным провалом вкуса, а точной калькой культурной модели современной России — по крайней мере, в понимании Кремля. Чтобы понять почему, давайте выйдем за пределы форума. 

Для начала зафиксируем, что культура давно не равна лишь «высокому искусству» вроде классической литературы и музыки, живописи и балета, — образ, который мы считываем в нарративах пропаганды,  выступлениях Владимира Путина и его оперуполномоченных по вопросам культуры. 

Культура — это образ жизни общества, включая его конфликты, противоречия и неудобные вопросы к самому себе. Раймонд Уильямс, один из основателей современных культурных исследований,  утверждал, что культура — не просто надстройка над экономикой, а полноценная материальная сила. Идеи и образы производятся точно так же, как и физические товары, и они напрямую формируют наше сознание и образ жизни. Культура — это еще и язык, сленг, мода, традиции, паб на углу, реклама и спорт. Это то, как обычные люди осмысляют свой повседневный опыт. Умерший в марте этого года немецкий философ Юрген Хабермас добавлял к этому определению измерение публичности: культура является пространством, в котором общество формирует общий язык для разговора о себе.

Именно поэтому культура не может быть инструментом власти, не разрушив себя. Как только она начинает обслуживать узкую задачу — например, легитимацию режима, производство лояльности, централизованное управление коллективными эмоциями, она утрачивает свою основную функцию: создавать пространство, в котором возможен разговор общества с самим собой. Культура, поставленная на службу государству, перестает в этом смысле быть культурой. В России культура сейчас не просто на службе, а буквально в рабстве у государства, а Министерство культуры де-факто превратилось в министерство пропаганды едва ли не больше, чем Министерство печати. 

Культура живая и мертвая

Принципиально иную модель отношений между государством и культурой мы видим в немецкой системе. Государство финансирует театры и музеи, исключая какой-либо содержательный и тем более идеологический контроль. Предельно ясно логику этой системы формулирует, например, интендант берлинской «Комише опер» Филипп Брёкинг: государство оплачивает счета, и на этом его полномочия заканчиваются. Театр может ставить на эти деньги спектакли, которые критикуют это самое государство. Это воспринимается как норма и признак здоровья системы. Государство, которое финансирует собственную критику, получает взамен живую культуру, без которой не построить здорового общества.

Для того чтобы почувствовать разницу, из немецких театров, как бы ни хотелось в них остаться, придется вернуться в выставочное пространство петербургского форума. Стенд банка ВТБ украшали гигантские трехмерные головы Пушкина, Достоевского, Толстого и Гоголя в солнечных очках. Классика XIX века в аксессуарах XXI, попытка актуализировать единственный культурный капитал, который государство считает одновременно и бесспорным, и безопасным. Классическая русская литература — признанный во всем мире понятный бренд. Головы писателей здесь — как логотипы Pepsi или McDonald’s. Не нужно ничего объяснять и получать неудобные вопросы, например, как в случае Солженицына, Мандельштама, Ахматовой или Бродского. Про Сорокина и Акунина лучше не вспоминать, хотя все эти писатели и поэты, конечно, и русская классика, и русская культура. 

«Росатом» — одна из технологически наиболее передовых корпораций в мире, объединяющая около четырехсот предприятий атомной отрасли, —представил мультимедийную инсталляцию в духе Васнецова: сказочный лес, молодильные яблоки, Иван-царевич. Тоже очень понятный и безопасный для современной России визуальный нарратив, особенно если вспомнить тренд на фольклоризацию, точнее квазифольклоризацию той же поп-музыки. 

Наиболее выразительный эпизод форума связан с фигурой, которую федеральные СМИ — ТАСС, Интерфакс, Первый канал, «Коммерсант», «Ведомости» — представили как сенсацию: впервые с 2018 года на ПМЭФ прибыл официальный представитель США. Им оказался Родни Мимс Кук-младший, председатель Комиссии по изящным искусствам. Звучит очень серьезно и масштабно. Но оказалось, что это организация архитекторов, которая следит за тем, чтобы государственные здания Вашингтона строились в соответствии с классическими канонами. Госдепартамент заявил, что никакой официальной делегации на форум не направлял. Тем не менее Кук принял участие в круглом столе «Россия — США: диалог культур», где его собеседниками оказались Николай Цискаридзе, Валерий Гергиев и Стивен Сигал. Человек, профессионально занимающийся колоннами и фронтонами (кстати, тоже самый безопасный в российских реалиях образ архитектуры), был представлен как серьезный игрок американской культурной политики. Отчасти потому, что возглавляемая Куком-младшим комиссия согласовала строительство любимого детища Трампа, нового бального зала при Белом доме. Но скорее всего, просто на том основании, что он… настоящий американец с полуофициальным удостоверением.

И это сделано не для нас с вами и даже не для участников форума, а для одного-единственного человека, которому дискомфортно дружить только с талибами и Северной Кореей. Он, проживший пять лет во Флоренции на Эльбе, как называют Дрезден, как бы сам этого ни отрицал, похоже, скучает по Западу. Поэтому ему привозят любого американца с должностью, похожей на что-то культурное, а из его любимой страны приезжает ультраправая «Альтернатива для Германии». 

При этом живая российская культура, не вписывающаяся в государственную матрицу, продолжает существовать и производить явления мирового масштаба без какого-либо участия государства. Якутское кино за последнее десятилетие превратилось в подлинный международный феномен: картины из Якутии берут призы на фестивалях, собирают аудиторию в Европе, становятся предметом исследований. Государство этого не заметило, потому что Якутия — это не Большой, Эрмитаж и Достоевский.

После 2022 года страну покинула значительная часть тех, кто и составлял живую культурную среду: режиссеры, музыканты, художники, писатели, артисты, композиторы, журналисты. Серебренников, Звягинцев, Земфира, Дудь, Лоскутов, Шмыкова — часть российской культуры, где бы они ни жили. Они — та самая живая культура, создающая пространство для дискуссий и объяснения себе себя. Но в выстроенной Кремлем авторитарной системе у культуры уже нет такой функции. 

Культурная анестезия

Роботы в кокошниках, Гоголь в очках, Иван-царевич на стенде «Росатома», архитектор карнизов как посол культурного диалога — это не просто список случайных мемов или ошибок.  Это система, обладающая внутренней логикой, которую можно обозначить как туристический взгляд на собственную культуру. Угадайте, чей это взгляд. И не только на культуру, но и на историю. Кто смотрит на свою страну как бы со стороны, из многолетнего добровольного заточения? 

Жан Бодрийяр в «Симулякрах и симуляции» описывал гиперреальность как состояние, в котором образы и симуляции становятся для человека более реальными и важными, чем сама физическая действительность. Культурная политика России уже не искажает реальную культуру страны, она просто подменяет реальность собой. 

Авторитарные режимы всегда стремятся к эстетизации власти. Путин смотрит на Россию глазами внешнего наблюдателя, когда-то сформировавшего ожидания по учебникам или путеводителям. Балет, православие, Пушкин, Достоевский, духовность, победа во Второй мировой войне, Чайковский (хотя с этим есть некоторые экстремистские вопросы), Большой театр, причесанный фольклор — очень понятный и комфортный пакет, пусть и школьного или туристического уровня.

Когда мы испытываем недоумение и возмущение от примитивности песен Шамана, от топорного квазифольклора в «Матушке-земле», от риторики Соловьева и Симоньян, от роботов в кокошниках на экономическом форуме, мы совершаем одну общую ошибку. Мы считаем себя адресатами и потребителями этих метасообщений. Но все это создано не для нас. Вся описанная выше культурная машинерия производится для одного человека. Человека, у которого нет личного смартфона и нет свободного выхода в интернет. Человека, чье представление о культуре России сформировано не живым опытом страны, а многолетним существованием в информационном пузыре, который тщательно выстраивается вокруг него аппаратом в соответствии с личными запросами и вкусами главного потребителя. Все это не лицемерие и не манипуляция в циничном смысле — это искреннее видение, сложившееся у человека в условном культурном бункере.

Жак Эллюль в «Пропаганде» проводил принципиальное различие между пропагандой, направленной на изменение убеждений аудитории, и пропагандой, функция которой — подтверждать убеждения готовых согласиться, и в частности тех, кто эту самую пропаганду производит. Путин создал ПМЭФ, чтобы у него был свой личный Давос. Чтобы приехать в Экспофорум, пройти мимо Достоевского ВТБ, шкатулки Васнецова у «Росатома», посмеяться над меню кафе Russia Today с их «орешником со сгущенкой» и «водой по-европейски без газа» (вполне путинский уровень юмора), а потом выступить перед кивающим залом, уверяя, что в России все хорошо, а на Западе плохо, и уехать довольным обратно. 

Если раньше «великая русская культура» была прежде всего экспортным продуктом, то сейчас она с утроенной силой триединой святой Руси развернута внутрь. И у нее теперь появилась еще одна функция — анестезия общества. Это классический механизм авторитарных режимов в условиях войны. Как только реальность становится невыносимой или необъяснимой, государство наращивает производство культурных и символических суррогатов, лишь бы граждане не чувствовали боли, а еще лучше — вообще ничего.

ПМЭФ в этом году открывался на фоне столбов черного густого дыма, горело нефтехранилище, атакованное украинскими дронами. Дым был виден из центра Петербурга. Сочетание горящей нефти и танцующих роботов — суть того, что происходит с культурной политикой в условиях российской войны против Украины и связанных с ней репрессий. Культура должна танцевать ярче, чем горит страна. Она должна быть громче, пышнее, фольклорнее, проще именно потому, что снаружи все слишком сложно. Иллюзией величия она ежедневно объясняет гражданину отключение интернета, рост цен и повестки из военкомата на Госуслугах. ПМЭФ стал точной копией в миниатюре той культурной модели, которая в современной России безальтернативна.

Ссылка, которая откроется без VPN, — здесь.