В последние годы в России все активнее переиздают старые книги: забытая или не публиковавшаяся прежде на русском языке классика, викторианские детективы, старинный хоррор и прочий литературный секонд-хенд уверенно занимают места на стендах и полках, прежде отводившихся для новинок и бестселлеров.

В первые военные годы обращение к книгам, изданным много лет (а иногда и десятилетий) назад, было элементом скрытой общественной полемики. Старые книги прозрачно намекали на исторические параллели, позволяя и издающим, и читающим иносказательно (а значит — сравнительно безопасно) выразить свое отношение к происходящему.

Сегодня, однако, тенденции изменились, и старые книги на российских книжных прилавках говорят уже не о запросе на манифестацию позиции, а скорее о деполитизации большей части читательской аудитории — или, во всяком случае, о ее потребности ограничить актуальную повестку четкими рамками. Глубокая усталость россиян от войны и всего ей сопутствующего (включая собственные переживания по этому поводу) проявляет себя в том числе в сфере чтения, и литературный винтаж в этом смысле весьма репрезентативен.

Битва за литературное прошлое

Призвать под свои знамена именитых авторов прошлого, чтобы за их счет легитимизировать собственные политические притязания и идеологические конструкты, стремились многие авторитарные и тоталитарные режимы. Форматируя классиков под нужды времени, подчеркивая одни аспекты их жизни и творчества и затушевывая другие, строители разного рода властных вертикалей получали в их лице влиятельных и авторитетных союзников.

Муссолини использовал в качестве универсального цитатника «Энеиду» Вергилия — так, известная фраза про римлянина, рожденного народами править, служила обоснованием для колониальной политики и, в частности, эфиопской авантюры. А преобразования дуче в сфере сельского хозяйства находили поддержку в вергилиевских «Георгиках» — написанной по заданию императора Августа поэме, популяризирующей новую государственную доктрину сельской жизни. Да и в целом негласно постулировалось, что доведись Вергилию жить в 1930-е годы, он, конечно, был бы чернорубашечником.

После того как в 1935 году жить советскому народу стало лучше, жить стало веселей, в СССР начался консервативный разворот, предполагавший, помимо прочего, реабилитацию дореволюционных классиков — в первую очередь Пушкина. С этого момента в публичном дискурсе Пушкин становится убежденным противником царского режима и без пяти минут декабристом — все прочие ипостаси поэта редуцируются или вовсе заметаются под ковер. Его «вольнолюбивая лирика» отныне занимает важное место в советском политическом нарративе, а столетие со дня смерти в 1937 году отмечается как общенациональный праздник (схожим образом в фашистской Италии гуляли на двухтысячелетний юбилей Вергилия).

Путинский режим, однако, в отличие от своих именитых предшественников, к вопросам литературы полностью равнодушен, в такого рода играх не участвует и апроприировать классиков или, напротив, изгонять их из официального пантеона не торопится.

Периодически, конечно, случаются эксцессы вроде переноса памятника Солженицыну с Владивостокской набережной в более укромное место — изображение торжествующего релоканта, с победой возвращающегося на родную землю, в сегодняшние реалии вписывается плохо. Но большая часть такого рода инцидентов — результат скорее инициативы на местах, чем централизованной политики: из школьной программы, утверждаемой на более высоком уровне, Солженицына не изымают.

Оказавшись таким образом вне пространства собственно государственных интересов, скрытая битва за литературное прошлое в российских реалиях смещается на более низкий уровень, становясь, по сути дела, битвой между разными лагерями в российском обществе. И в первые годы войны реализовывалась она в виде поднимания из гроба, а затем и на щит писателей прежних эпох, тексты и сама жизнь которых становятся аргументами в тихом, но яростном споре «либералов» с «патриотами».

Обе стороны бросают в бой писателей не только первого, но и второго-третьего эшелонов, а также авторов, российскому читателю почти или вовсе не известных. Наряду с русскоязычными книгами в атаку устремляются книги иностранные, создатели которых едва ли могли предположить, в какие контексты им предстоит встроиться и каким идеалам служить.

Передел классиков

Идея посмертного присвоения русских классиков пустила первые ростки в «патриотической» среде еще до начала полномасштабной войны. В 2017 году вышла книга Захара Прилепина «Взвод», составленная из 11 биографических эссе о литераторах, служивших в российской армии и флоте в конце XVIII — первой половине XIX века, от Державина до Бестужева-Марлинского. Делая акцент на личном участии известных русских писателей и поэтов в войнах (в том числе войнах завоевательных), Прилепин в своей книге ставил знак равенства между Вяземским и Батюшковым с одной стороны и донбасскими ополченцами и собой лично с другой.

В слегка упрощенном виде логическая цепочка у Прилепина выглядела так: Золотой век — вершина русской культуры. В Золотом веке все литераторы были воинами, патриотами и не стыдились расширять границы российской державы с оружием в руках. Нам, людям Бронзового века, надлежит равняться на людей века Золотого и делать как они, то есть брать оружие и отправляться на войну или во всяком случае деятельно поддерживать воюющих. Воевать — нормально, тут нечего стыдиться, не верите мне — гляньте на Лермонтова.

Однако за три года до ковида, за пять лет до вторжения в Украину подобные построения не вызвали сколько-нибудь глубокого отклика в читательских сердцах. «Взвод» быстро ворвался в список бестселлеров (как почти все книги Прилепина) и так же быстро его покинул (в отличие от других книг автора, обычно надолго задерживающихся на верхних строчках рейтингов). Сам же Прилепин то ли охладел к проекту, то ли отвлекся: обещанная вторая часть «Взвода», где писатель собирался осветить воинские подвиги литераторов от Толстого до Гумилева, так и не была написана.

2022 год дал старт новому этапу соревнований по перетягиванию классиков. Выяснение, на чьей стороне оказался бы в нынешней войне тот или иной мастер слова, стало для отечественных интеллектуалов задачей не первоочередной, но важной.

Первым под удар попал все тот же Пушкин. В царское время — добродетельный государев человек, в Советском Союзе — пламенный революционер, в новых реалиях Пушкин, к сожалению, проявил себя как милитарист и украинофоб.

Антиукраинские настроения киевлянина Михаила Булгакова позволили мобилизовать автора «Белой гвардии» и по-быстрому перебросить его в окопы под Бахмутом. Даже вчерашний любимец интеллигенции Иосиф Бродский оказался не без греха: обе стороны идейного разлома припомнили ему ядовитое стихотворение «На независимость Украины» и поспешили записать в имперцы — одни с ликованием, другие с ужасом.

Дележ классиков, впрочем, был преимущественно однонаправленным. Сторонники войны радостно вербовали и ставили под ружье все новых великих покойников — на идеологические фронта отправлялись и Лермонтов, и Гумилев, и даже Бабель с Платоновым. Носители же либеральных взглядов поспешно отбрасывали прежних кумиров, запоздало распознавая в них если не прямых виновников, то во всяком случае предвестников нынешней катастрофы.

Первые апроприировали и переформатировали классиков по той же модели, которую практиковали авторитарные режимы прежних лет. Вторые их деапроприировали, отказываясь заодно и от некоторой части своей культурной идентичности.

Однако довольно скоро всем участникам процесса стало ясно: изменившееся с началом войны государство тем не менее по-прежнему не ставит перед собой задачи переосмысления и присвоения литературного канона. А значит, провоенный дискурс в пространстве литературы не равняется властному и не будет последним поддержан.

Осознание данного факта сделало и без того выдыхавшуюся к концу 2023 года дискуссию совсем уж маргинальной. Сформированный школой набор клише взял верх над сиюминутной конъюнктурой. Поиск надежных свидетельств того, что сегодня X, Y или Z непременно были бы «за наших», довольно скоро перестал интересовать кого-либо, кроме Прилепина и круга его ближайших сподвижников.

Братья по Рейху

Вызывать из царства мертвых тех, кто мог бы предостеречь Россию от повторения ошибок прошлого и указать на сгущающиеся над ней тучи, тоже начали за несколько лет до 2022 года. В 2016 году, почти одновременно с прилепинским «Взводом», в Издательстве Ивана Лимбаха выходит книга Себастьяна Хафнера «История одного немца». Имя Хафнера мало что говорило даже профессиональным германистам, но его книга неожиданно вызвала широкий резонанс, причем не только среди условно либеральных читателей.

Родившийся в 1907 году Хафнер раньше других осознал, какую опасность несет нацизм, причем не только для остального мира, но в первую очередь для самой Германии. В своей книге, написанной в эмиграции в 1939 году, он препарирует нацизм как социальное явление, прослеживая его эволюцию от шовинистического угара в начале Первой мировой к тягостному позору в ее финале, оттуда к нищете, гиперинфляции, а затем, через краткий промежуток нормализации, к неизбежному «вставанию с колен».

Не провести параллель с отечественным опытом — от распада Советского Союза в начале 1990-х к стремительному скатыванию в реваншизм в середине 2010-х — было сложно, и сравнение это не настраивало на оптимистичный лад. Россия к 2016 году уже прошла три четверти пути, проделанного Германией с 1918 по 1939, и времени, чтобы с него свернуть, как мы сегодня понимаем, оставалось немного.

Но, как и «Взвод» Прилепина, «История одного немца» немного опередила свое время. Транслируемые ею мысли и эмоции были уже понятны (отсюда и успех), но еще не вызывали непосредственной боли узнавания. Подлинный взрыв интереса к литературе о Третьем рейхе и даже в большей степени к литературе, написанной изнутри нацистской Германии противниками гитлеровского режима, произошел в 2022-м.

Уже весной того года на рынок возвращается долгие годы не переиздававшийся «Язык Третьего рейха» немецкого филолога Виктора Клемперера, в режиме реального времени документировавшего изменения в публичной и приватной риторике при нацистах.

Переводят и выпускают «Дневник отчаявшегося» Фридриха Рек-Маллечевена — поразительный документ эпохи, в котором сын прусского помещика, монархист и интеллектуал с ироничной ясностью фиксирует деградацию той страны, в которой он с полным осознанием грозящих ему опасностей остался.

Вновь нарасхват «История одного немца». Публикуется новый полный перевод «Одного в Берлине» Ханса Фаллады — впервые вышедший в 1947 году роман рассказывал о скромном берлинском столяре: потеряв на фронте единственного сына, он выбирает путь подпольщика-одиночки, ведущего тихую и обреченную войну с режимом.

Книги Эриха Марии Ремарка, долгое время существовавшие в статусе респектабельной классики, внезапно врываются на полку с бестселлерами — с июня 2022 года по июнь 2023-го только электронные их продажи вырастают на 56%, причем самыми востребованными оказываются не дежурные «Три товарища», но «На западном фронте без перемен» и не слишком популярная прежде «Ночь в Лиссабоне», повествующая о судьбах немецких эмигрантов во времена Гитлера.

В первые годы войны все эти живые свидетельства изнутри ада позволяют российскому либеральному читателю, внезапно ощутившему себя на неправильной стороне истории, примерить на себя опыт не «хороших», с которыми он привык себя соотносить, но «плохих», или, вернее, «плохих поневоле».

Клемперер, Рек-Маллечевен, Фаллада и другие предлагают уместные метафоры для осмысления происходящего в России и странным образом утешают, показывая, что не мы первые шествуем этой дорогой смертной тени — бывало, что называется, и похуже.

Однако уже к концу 2023 года волна интереса к подобным книгам начинает спадать. Даже в независимых книжных магазинах, традиционно привлекающих наиболее прозападную и антивоенную аудиторию, книги о Третьем рейхе покидают лидирующие позиции.

Тогда же, напомним, затухают и разговоры о партийной принадлежности портретов из кабинета литературы, а заодно и о необходимости разобраться с Бродским и Пушкиным.

Пройдя двухлетний период острого горевания и сопутствующего ему поиска опоры везде, где только возможно, — в том числе в прошлом, в 2024-м российское читательское сообщество более-менее готово вернуться в точку нормальности. Сложность состоит в том, что возвращаться ему, по большому счету, некуда. Прежняя норма разрушена.

На пепелище

Помимо прочих потрясений, 2022 год ознаменовался массовым исходом с российского книжного рынка зарубежных правообладателей. Стивен Кинг и Нил Гейман ушли громко и демонстративно. Неслышно прикрыв за собой дверь, отозвали (или перестали продлевать) права практически все скандинавские авторы. Крупные английские и американские литературные агентства либо совсем перестали сотрудничать с Россией (как, например, агенты Джоан Роулинг), либо перешли к сложной и дорогой системе работы через посредников. Кроме того, усложнились методы оплаты — для трансграничных платежей издателям пришлось спешно изобретать серые схемы.

В первые два года войны, впрочем, это отражалось во внутренних издательских планах и регламентах работы, но не в доступном читателю ассортименте. На многие книги права еще действовали, многое было закуплено раньше и сейчас поступало в продажу.

После 25 лет летаргии чудесным образом очнулась и заработала система книжного пиратства. Контрафактные книги, очень плохо изданные, непропорционально дорогие и доступные только на электронных площадках, тем не менее дали российскому читателю возможность ознакомиться, например, с новыми романами про Корморана Страйка.

Однако к 2024 году старые запасы начали истощаться, пиратство так и не стало мейнстримом — цензурные же ограничения, вводимые в России, напротив, вышли на проектную мощность. Теперь даже если автор не ушел с российского рынка, а издатель может перевести ему деньги, высок риск, что его книга не протиснется сквозь рогатки постоянно ужесточающегося российского законодательства.

В поисках выхода из этой ситуации издатели вновь обратились к прошлому — но уже с учетом изменившихся за последние годы настроений. Читатель образца 2024 года больше не ищет того, что будет бередить его раны, — наоборот, ему нужны книги, которые на время укроют его от болезненной реальности. Книжный эскапизм становится доминирующим трендом, и из забытья теперь возвращается литература совсем другого типа.

Прекрасное далеко

Не переводившаяся прежде на русский викторианская классика, забытые писатели (а чаще писательницы) второго-третьего ряда, старые детективы и фантастика, политически нейтральная позднесоветская литература — все это обладает по меньшей мере тремя важными достоинствами.

Во-первых, на значительную часть этих книг уже истек срок действия авторских прав, то есть их можно переводить и публиковать бесплатно и без согласований с правообладателями.

Во-вторых, по большей части старые книги соответствуют текущему российскому законодательству лучше новых: шансов встретить наркотики у писателя-соцреалиста или героя-гомосексуала в викторианском детективе, прямо скажем, немного. Ну и наконец, ничто из перечисленного не будет пытаться напомнить читателю об актуальном или продолжить собой новостную ленту.

Серия «неизвестной классики» появляется в издательстве «Подписные издания»: совместно с «Яндекс.Книгами» они готовят и выпускают переводы новых для российского читателя книг знаменитых англоязычных авторов. «Под маской, или Сила женщины» Луизы Мэй Олкотт, создательницы «Маленьких женщин», «Тайна моря» Брэма Стокера, автора легендарного «Дракулы», «Фолкнер» Мэри Шелли, «матери» Франкенштейна, — имена на обложках знакомы практически каждому, названия — почти никому.

Издательство «Азбука» запускает сразу три серии, агрегирующие литературу из прошлого. В «Старой доброй книге» выходят тексты совсем уж патинированные — например, романы Фанни Берни, звезды британского великосветского романа эпохи предромантизма. «Как мы жили» объединяет советскую классику, преимущественно «женскую», — здесь публикуются тексты Виктории Токаревой, И. Грековой, Веры Пановой, Ирины Велембовской. Серия «Из жизни благородных девиц» возвращает публике забытых русских писательниц рубежа XIX–XX веков.

В издательстве «АСТ» серия «Вселенная Стивена Кинга» внезапно прирастает сборниками эдвардианских мастеров хоррора Монтегю Родса Джеймса и Эдварда Фредерика Бенсона. За Уиллу Кэсер, замечательную американскую романистку второй половины XIX века, разворачивается борьба между двумя издательствами — «Эксмо» и «Домом историй». В «LiveBook» выходит «Притворство» Неллы Ларсен — никогда не переводившаяся на русский классика «черного романа» времен Гарлемского ренессанса 1920-х годов.

Словом, в гонку за потенциально продаваемым контентом, не защищенным авторскими правами и не противоречащим новым цензурным ограничениям, включаются практически все участники книжного рынка.

С учетом привходящих обстоятельств сложно удивиться всеобщей любви к книжному секонд-хенду. А вот что в самом деле удивляет, так это новое его маркетинговое позиционирование.

В довоенных реалиях издатели соответствующим образом маркировали старые книги, стремясь визуально и концептуально отделить их от собственно новинок. Сейчас же, напротив, границы между двумя этими категориями старательно размываются.

Настоящие викторианские романы по оформлению почти неотличимы от романов неовикторианских и в книжных магазинах лежат с ними на одном стенде. Винтажный хоррор умело мимикрирует под хоррор современный. «Женская» литература советской эпохи осмысляется не как «ностальгическая», но как «вечно актуальная».

Порой подобный подход порождает курьезы: так, роман англичанки Марии Корелли «Скорбь сатаны», впервые опубликованный в 1897 году, уже третий год не покидает десятку бестселлеров. При этом большая часть его читателей и поклонников убеждены, что имеют дело с элегантной и остроумной стилизацией, а не с собственно британской классикой второго ряда.

Эта тенденция — фактический отказ от разделения книг на «старые» и «новые» — представляет значительный исследовательский интерес по многим причинам. Например, таким образом нынешнее положение в книжной сфере сближается с советским: как и тогда, отечественное книгоиздание понемногу отрывается от мирового контекста и уходит в автономное плаванье, а новинками отныне называют не то, что было недавно написано, но то, что было недавно опубликовано в нашей стране.

Однако в данном случае для нас важнее другой аспект: на смену актуализации старых книг, характерной для 2022–2023 годов, приходит их тотальная деактуализация. Новинки-«старинки» первых лет войны лишь прикидывались невинными, на деле транслируя вполне конкретный и неприятный месседж: современная Россия похожа на гитлеровскую Германию, а российские противники войны — на тех, кому не повезло в 1933 году оказаться немцами.

Сегодняшний книжный винтаж невинен по-настоящему: он ничем не притворяется, ничего не транслирует, не сталкивает прошлое с настоящим, да и вообще не оперирует подобными категориями, сплавляя день сегодняшний с вчерашним и позавчерашним в единое нерасчленимое целое.

Нас вырастил Сталин

Покуда мейнстримный фланг старой литературы все заметнее погружается в эскапизм, отдельные попытки противостоять апатии, охватившей читательскую аудиторию, предпринимаются на фланге «патриотическом».

Здесь ведутся некоторые работы по возвращению из царства мертвых советских классиков, способных, по замыслу издателей, взбодрить сторонников войны с Украиной и послужить для них вдохновляющим примером. К примеру, редакция «КПД» (название составлено из инициалов ее основателей — z-критиков Алексея Колобородова и Олега Демидова, а также прозаика Захара Прилепина), существующая в рамках издательства «АСТ» и прежде специализировавшаяся на книгах об СВО, объявила о запуске серии «Сталинские лауреаты».

На сегодня в ней уже вышла трилогия Валентина Костылева «Иван Грозный», в 1947 году удостоенная Сталинской премии 2-й степени. Как нетрудно предположить, сопоставив тему книги с годом ее публикации, концепция этого монументального труда в полной мере соответствует послевоенному извиву советской идеологической мысли.

Иван Грозный в ней показан убежденным прогрессистом и естественным союзником простого люда, в то время как главная опасность для в очередной раз вставшей с колен российской державы исходит со стороны безответственных бояр, а также их хитрых пособников на коллективном Западе.

Вторая новинка серии — роман Петра Павленко «Счастье», удостоенный Сталинской премии в 1948 году (к слову сказать, предыдущую свою награду Павленко получил за сценарий первой части фильма «Иван Грозный», написанный в соавторстве с Сергеем Эйзенштейном). В фокусе внимания Павленко — судьба полковника-политрука, возвращающегося с войны без ноги и мечтающего о тихой частной жизни вдали от сотрясающих мир бурь, но обретающего подлинное счастье в жертвенном труде на благо родины.

Помимо «КПД» над актуализацией советского литературного канона работает издательство «Вече», выпустившее, в частности, нашумевший и многократно спародированный памфлет маститого литчиновника Всеволода Кочетова «Чего же ты хочешь?». В нем автор яростно бичует западную пропаганду и попытки привнести в наше общество элементы чуждой идеологии. «В книге, — как любезно сообщает нам издательская аннотация, — показано, как в непрестанной и трудной битве идей наши люди дают решительный отпор всем, кто пытается посягнуть на завоевания советской власти».

В «Вече» выходит и просто классика военной прозы советского времени — романы Юрия Бондарева (любимца, к слову сказать, Захара Прилепина), Александра Бека, Владимира Богомолова. Однако контекст, в который ее помещает издатель, деликатно подсказывает читателю, как именно ему надлежит эти книги понимать.

Рядом с «Горячим снегом», «Волоколамским шоссе» и «Моментом истины» на сайте издательства располагаются схожим образом оформленные романы из серии «Zа ленточкой». Это соседство намекает на то, что «ангелы Суджи» из одноименного романа В. Д. Пронского — прямые наследники и преемники героев Великой Отечественной.

Сказать, что эта разновидность литературного винтажа совсем не находит себе читателя, будет неверно. Однако говорить и о сколько-нибудь мощном и идейно осознанном отклике тоже не приходится: в своих отзывах на «Ивана Грозного» Костылева читатели по большей части хвалят оригинальный язык и «познавательность», полностью игнорируя скрытый в трилогии идеологический посыл.

В «Счастье» Павленко читатели одобряют красочные описания крымской природы и общий оптимистичный посыл. Складывается ощущение, что, как и в случае со «Скорбью сатаны» Марии Корелли, многие просто не понимают, что перед ними не романы кого-то из сегодняшних авторов, работающих в ретростилистике, но книги без малого 80-летней выдержки.

Иными словами, переиздания, задуманные как зовущие в бой и пробуждающие гордость за отечество, читаются как политически нейтральные, по сути дела, вставая в один смысловой ряд с викторианской классикой и эдвардианским хоррором.

То есть в «патриотическом» сегменте книгоиздания попытки поставить под ружье дедов и прадедов не имеют особого успеха — читатель либо искренне не считывает навязываемых ему параллелей и метафор, либо сознательно не хочет их замечать.

Если книги о собственно нынешней войне еще способны время от времени высечь из лояльной аудитории какую-то искру (и то с каждым годом все менее яркую), то иносказательные апелляции к славному прошлому и призывы равняться на предков не достигают и этой цели.

Все сказанное не означает полной деполитизации российского читателя — сфера литературы просто не предоставляет для такого рода умозаключений достаточно репрезентативного материала. Скорее описанная выше тенденция в очередной раз подтверждает и без того очевидный факт: общество в России устало от актуальной повестки и пытается любыми способами от нее уклониться, в том числе изгоняя ее из пространства культурного потребления.

Читателю независимо от его политических симпатий больше не нужны подмигивания, намеки, прозрачные аллегории, призывы к оружию, положительные примеры из прошлого или инструменты проработки травмы. В книгах он ищет не объяснения происходящего с ним лично, со страной и миром, но укрытия от всего вышеперечисленного.

И в этом качестве старые книги работают даже лучше, чем «уютные» и мистические детективы, романтическое фэнтези и прочие эскапистские жанры, переживающие сегодня в России пик своей популярности. Вторые лишь игнорируют реальность — первые же с ней в самом деле никак не соприкасаются, даруя тем самым читателю хотя бы иллюзорное чувство безопасности и покоя.

Ссылка, которая откроется без VPN, — здесь.