В новом выпуске подкаста «Бауновкаст» Александр Баунов и Никита Смагин обсуждают современную иранскую музыкальную культуру, переплетенную с политикой, религией и глобальным контекстом. От поэзии Хафиза до рэпера Таталу, от революции 1979 года до подпольных вечеринок — подкаст раскрывает, как Иран балансирует между традициями и стремлением к свободе. Никита, проживший несколько лет в Иране, делится личным опытом, рассказывая о запретах на женский вокал, рок и рэп, а также о популярности андеграундной музыки, распространяемой через VPN и соцсети. Разговор затрагивает и политический контекст: реакцию Ирана на сближение России и США и обвинения в адрес России за удары Израиля. Подкаст погружает в уникальную культуру сопротивления, где музыка становится отражением протеста и надежды на перемены.

Ссылка, которая откроется без VPN, — здесь.

Текст был расшифрован автоматически.

Александр Баунов: Здравствуйте, это подкаст «Бауновкаст». Он выходит на YouTube на канале BaunovTube. Соответственно, на этот канал нужно подписываться. Я призываю от чистого сердца и с лучшими намерениями. Мы встречаемся после небольшого перерыва, в несколько месяцев, с Никитой Смагиным, востоковедом. В общем, основная тема разговора, хотя он немножко ветвится, безусловно, и очень хорошо ветвится, правильно, как красивое генеалогическое древо, — это, собственно, современное состояние иранской музыки на личном, в основном, опыте Никиты, который жил в Иране до недавнего времени, довольно долго. И поскольку музыка крепится к разным другим социальным опорам — к политике, к законодательству, к жизни, к религии, естественно, в случае Ирана еще и к религии, к официозу, к сопротивлению, к развлечению. Все это в Иране давно, еще после революции, даже до революции при Шахе, приняло разные специфические формы. И эти формы тоже менялись с течением времени. И вот, собственно, об этом всем мы разговариваем. Ну, правда, вначале я задаю вопрос о том, как в Иране отреагировали на роман, пока еще не завершившийся, Трампа и Путина, насколько болезненно реагировали на встречу их, и как вообще там воспринимают вот это странное российско-американское сближение. Вопрос очень простой. Как отнеслись в Иране официально и неофициально к встрече на Аляске между Путиным и Трампом и вообще к попытке, которую мы наблюдаем, по крайней мере, в российской пропагандистской модели освоения глобального пространства, вынуть Америку из такой Made in Russia оси зла? То есть Америка теперь не главное зло, она проявляет элементы рациональности, признаки рационального поведения, Трамп вообще душка, идет правильным путем, чтобы сделать главное зло, создать главное зло из европейцев, Америку из числа главных творцов зла исключить, между тем как, конечно же, с иранской точки зрения, всегда Америка была краеугольным камнем, оплотом зла, а к Европе как раз отношения более спокойные.

Никита Смагин: Опять же, если мы пытаемся какую-то государственную линию проследить и то, что так или иначе отражается в СМИ, то там одна... То есть Трамп для них в любом случае не душка совсем, потому что Трамп фактически... Он недавно ударил по Ирану летом этим, да? Сверхмощными бомбами по ядерным объектам. Так что у них никакого вот этого трамповского, конечно, изменения нет в лучшую сторону. Ровно всё наоборот. Вот. Но это, опять же, если мы говорим какой-то официоз. А с Россией, и опять же, тут всё тот же, я бы сказал, сюжет. И он ровно тот же, что и был, наверное, почти год назад. Но просто он обострился. Они боятся, что будет договорняк по Украине с Трампом, и в этот договорняк войдет Иран. Ну, без мнения, разумеется, Ирана. Никто Иран не послушает, но, условно говоря, что Россия скажет: нам плевать на Иран, пожалуйста, делайте с ним что хотите, можете его там весь разбомбить и всё такое, а нам что-то там по Украине, собственно, дайте взамен. Ну, вот что-то вот такое. Это главный сюжет, который был всё это время, и, ну, просто он, как, знаешь, в иранских СМИ, я их не то что прям каждый день читаю, но периодически я обращаюсь к этим, когда начинаешь что-то писать, проверять, что там было, как раз не так давно я писал про это, там этот сюжет, ну, чуть ли не каждую неделю появляется, про то, что вот Россия может какой-то договорняк с США сделать и всё такое. То есть вот эта штука, наверное, главная. Ну, и помимо этого есть общая история, тоже с Трампом не связанная, по поводу того, что Россия как бы не защитила Иран в ходе предыдущего последнего удара Израиля и Америки. И там вот это тоже немножко разгоняется. Недавно был громкий случай, когда представитель, получается, в Совете по определению целесообразности сидит.

Александр Баунов: Как это по-персидски звучит? Мне всегда интересно было, потому что я знаю про этот орган, но это такой фильтрационный, скажем, орган, который рассматривает, я правильно помню, рассматривает кандидатуры кандидатов, которые...

Никита Смагин: Нет, это другое.

Александр Баунов: По-английски это Expediency Council, да, вот это то, что ты говоришь по определению целесообразности.

Никита Смагин: Я всё время в них путаюсь, и в английских аббревиатурах, да, и в русских даже периодически, потому что они по-разному переводятся.

Александр Баунов: Expediency Council — это, по-моему, Совет по определению целесообразности, и он фильтрует что-то там, законы.

Никита Смагин: У нас есть, я сейчас коротко, есть Меджлис, он принимает законы. Есть Совет Стражей Конституции. Они эти законы одобряют, и вот они же фильтруют этих кандидатов. А между ними, между Меджлисом и Советом Стражей Конституции, есть Совет по определению целесообразности. Зачем он нужен?

Александр Баунов: По-моему, я его, кстати, когда я писал и ездил, по-моему, его называли Стражи Республики, а не Конституции. Но есть такая история.

Никита Смагин: Совет, ну, блин, это вопрос перевода. Вот. И между ними, вот, опять же, Совет по определению целесообразности, он споры регулирует между Меджлисом и Советом Стражей Конституции, когда они по какому-то закону не договариваются. Просто еще в 80-е годы, когда это было их только два, поняли, что они постоянно блокируют весь процесс законотворческий, потому что Меджлис за одно голосует, Совет Стражей Конституции всё это опровергает, обнуляет. И вот чтобы кто-то их как-то сводил концы с концами и предлагал какие-то варианты.

Александр Баунов: Просто, чтобы напомнить, почему это произошло, потому что революция в Иране 79-го года не была изначально стопроцентно религиозной. Она очень быстро ею стала, но она в первые формации революционные, потому что это была антидиктаторская революция, свергали авторитарного Шаха, который действительно был автократным диктатором. Назвать узурпатором его сложно, поскольку у него наследственные права, но вот диктатором он точно был. Потому что не любая монархия, даже абсолютная монархия, — диктатура, да, не любая монархия, даже абсолютная монархия, практикует тираническую власть. Вот Шах Реза Пехлеви, конечно, практиковал тираническую власть, тут нет никаких сомнений. То есть делал то, что хотел, а кто был не согласен, сидел, был в эмиграции, был убит и так далее. И изначально революция была либерально-консервативной. Ну, мы можем себе представить, вот, например, российскую какую-то историю современную, где Путиным могут быть недовольны и антивоенные люди, и слишком провоенные люди, да, и очень консервативные люди, и очень либеральные люди. Он не пускает ни тех, ни других, да, вот в какой-то момент случилось что-то вроде объединения. И это всё очень хорошо описано, собственно, вряд ли мы тут какое-то открытие совершаем, но я могу себе представить, что в глазах вот этого религиозного истеблишмента, конечно, Меджлис, где были теоретически светские, даже какие-то либеральные депутаты, мог проводить те законы, которые противоречили вот этому исламскому пути развития. И, конечно, они хотели эти законы блокировать. Но дальше, да, был клинч, и вот возник этот новый орган. Просто напоминаю.

Никита Смагин: Ну, да, примерно так. Вот. И вот, собственно, представитель этого органа, то есть орган на самом деле не самый важный, но всё-таки важный, да, один из многих вот этих. Вот там, опять же, органов достаточно много. И главное, он еще, помимо этого, он еще раньше был заместителем министра иностранных дел. То есть это еще и бывший дипломат. И он выступил заявлением, что, в общем-то, вся история с Россией, все эти стратегические договоренности, — это всё ерунда, он сказал.

Александр Баунов: Он это кто? Имя ты называл или нет? Я не помню.

Никита Смагин: Садр, его зовут, фамилия Садр, я не помню имя его, если честно. Он заявил, что там интервью было с ним, видео прямо опубликованное. Он заявил, что удары Израиля по Ирану координировались с Россией. Он говорит, что почему Израиль так точно попадал по нашим объектам? Потому что им Россия помогала, в общем-то, информацию давать. Я его спрашиваю, это ваш анализ? Он говорит, да, это анализ, но и информация типа разведывательная, которую я знаю. Вот, помимо этого, он говорит, вот посмотрите, С-400 они Турции продали, в 18–19 годах Турции поставили С-400, Турция из-за этого не получила F-35 от США, вот, и, в общем, он говорит, вот смотрите, Турции поставили С-400, а нам нет, нам не поставляют С-400, говорят, типа, что у них там нет, или там проблемы, нам обещали Су-35, поставили, нет, ну, там пришло их два или три самолета всего, обещали, что ли, то ли 24, то ли 50, но, в общем, обещали сильно больше, вот, и говорит, это всё о чем говорит, о том, что наши все эти разговоры про стратегический союз с Россией — это всё полная фигня. Ну, вот, и, разумеется, это раструбили, всем понравилось, либералам и реформистам, всем это всё понравилось, да, Россия такая плохая. Консерваторы, наоборот, начали говорить, он пытается нас с Россией поссорить, поэтому давайте его призовем к ответственности.

Александр Баунов: Приведем к ответственности — жесткое, скорее призовем к ответу.

Никита Смагин: И тут же появилась информация, что на одного из членов Совета по определению целесообразности заведено уголовное дело, и не сказали только, на кого, но как бы все сразу поняли, на кого.

Александр Баунов: Кстати, я посмотрел, Саид, всего-навсего Саид Мухаммад Садр, простейшее иранское имя.

Никита Смагин: Но Саид, значит, он потомок пророка. Саид — это значит, что у него есть этот, ну, как, может носить черную чалму, если он религиозный, правда, не религиозный. Вот, и, значит, уже всё равно. Религиозный человек.

Александр Баунов: А сколько их там в Совете, примерно, в штуках?

Никита Смагин: Ой, слушай, я не помню, честно говоря.

Александр Баунов: Ну, посмотри, мы же не в эфире.

Никита Смагин: 25 человек.

Александр Баунов: То есть это серьезный орган, маленький, компактный. Один из 25 — это уже кое-что.

Никита Смагин: Потом, как ни странно, не такой уж маленький совет экспертов, у которого задача одна — выбирать духовного лидера нового, если умрет, то есть нынешний.

Александр Баунов: И он даже, это мало кто знает, что в принципе в Иране можно отправить в отставку духовного лидера. В теории можно. Это похоже на... Ну, в какой чрезвычайной ситуации, я даже могу себе это представить. Ну, вот для чего существовал Большой фашистский совет в Италии? Для того, чтобы изображать из себя некоторый демократический орган вот этой новой империи, такой революционно-консервативной, так сказать, националистической. В общем, ну, просто, чтобы Политбюро, ну, вот как Политбюро, он был совет из ближайших соратников. Он формально выбирал главу режима, утверждал. И, конечно, он существовал совершенно не для того, чтобы отправлять его в отставку, де-факто. Хотя однажды они собрались в июле 43-го года и это сделали, собственно. То, что принято называть оживлением, оживанием институтов, случилось даже в таком жестком режиме, как итальянский фашизм, но при этом он, конечно, уже начал терпеть поражения на фронте.

Никита Смагин: Кстати, по идее, это только по здоровью может отправить, да? Более-менее там прописано вот это, когда не может больше выполнять обязанности.

Александр Баунов: Не может больше выполнять обязанности — звучит очень обтекаемо. Надо посмотреть, как у них точно формулировки звучат. Но я могу себе представить случай какого-то краха внутреннего или военного поражения серьезного, когда, ну, нужно искать ответственного или нужно выходить из тупика, и совет...

Никита Смагин: Но особенно это хорошо представляется даже не с нынешним Хаменеи. Хаменеи, всё-таки, я напомню, ему 86 лет, он как бы всё-таки рано или поздно уйдет по естественным причинам. И, видимо, это не так уж долго осталось ждать. Мы, видимо, дождемся.

Александр Баунов: Ну, лет до 150 по новым правилам у нас руководства.

Никита Смагин: А если мы представим нового человека, у которого именные, понятно, что этот человек, который просто всю эту систему прохавал, что называется, простите за термин не очень научный, снизу доверху, и он там всё-всё знает, и он столько шел к тому, чтобы все группы стравить друг с другом так, чтобы оставаться наверху. Но, опять же, совсем не обязательно, что следующий, например, человек будет такой же авторитетный или такой же влиятельный. То есть в целом-то, конечно, да, потенциал-то как бы тут вполне себе присутствует.

Александр Баунов: Ну, в общем, да. Возвращаясь к этому первому вопросу, вот этот Саид... В общем, так я правильно понял, что выступил какой-то один из 25 членов вот этого Совета по целесообразности. И, значит, он выступил и сказал, что нас разменяют. Мы разменные карты в играх Москвы и Вашингтона.

Никита Смагин: Он конкретно этого не сказал. Он сказал другое. Про разменную карту это просто постоянно муссируется в иранских СМИ. Вот регулярная какая-то штука. Они то есть либо пишут то, что мы станем разменной картой, либо спрашивают каких-то экспертов, а станем ли мы разменной картой. И они там их либо убеждают, что нет. Ну, короче, это такая тема. А он конкретно сказал, что они с Израилем сотрудничают и они, в общем-то, дали просто наводки по нашим целям, давали, да, чтобы они уничтожались. А еще они, вот смотрите, нам ни черта не поставляют вооружение, хотя обещали. И вот все эти разговоры про стратегический союз, они известно, чего стоят. Вот что он сказал.

Александр Баунов: И, соответственно, реформаторы сказали, о, вот оно, значит, правильное мнение о наших отношениях с Россией, а консерваторы сказали, нас хотят поссорить с Москвой.

Никита Смагин: Примерно, да. Примерно так, да. Ну, и, судя по всему, консерваторы быстрее достучались до органов судебных. Я уж не знаю, честно говоря, в итоге до чего дошло это разбирательство. Там как-то больше успокоилось, и новостей особо не стало. Но, говорю, была информация, что на него уголовное дело завели.

Александр Баунов: Именно за эти слова или по какой-то другой повод нашли?

Никита Смагин: Я не понимаю, какая там статья, потому что они не сказали, но сказали, через несколько дней после того, как он это заявил, сказали, вот, у нас заведено.

Александр Баунов: Дискредитировал он вооруженные силы РФ, просто, всё понятно. Ну, в смысле, которые не дают Су-35 какие-то. Вот, значит, потом был саммит в Анкоридже. Основное такое настроение, ну, можно сказать, официальных, мейнстримных иранских медиа какое было?

Никита Смагин: По поводу всего встречи Путина, я, может быть, что-то мог и пропустить, но в целом у меня ощущение было, что история, ну, просто как какое-то вот, смотрите, как какое-то сближение, вот, и вот они сейчас какой-то вот договорняк зафигачат. Вообще, история во многом про то, что восприятие этих великих держав в Иране в том, что они все что-то мутят, очень конспирологическое это взгляд. Он, мне кажется, тут во многом тоже отражался. Что они, хозяева мира, пытаются козни этого мира устроить.

Александр Баунов: Ну, во-первых, это примерно так и есть. Как ни странно. Просто там это, так сказать, напряженнее и болезненнее. Вот. Но я хочу поговорить о том, о чем нет ничего в обычных новостях. Если ты готов. Если ты не готов, мы можем этот разговор отложить. Просто как житель многолетний Ирана...

Никита Смагин: Уже не житель. Уже не житель.

Александр Баунов: Бывший многолетний житель Ирана. Ладно, меня после 5 лет в Греции 20 лет назад до сих пор про Грецию спрашивают. И даже иногда бывает, что ответить, а ты совсем недавно. Вот, собственно, было Евровидение, который, вернее, наш ответ Евровидению, который Интервидение, поскольку Россия теперь не часть Запада коллективного, даже начинающая часть, а часть глобального юга, не менее, правда, начинающая, честно говоря, и перспективы влиться в глобальный юг еще более туманны. Не знаю, будут ли слушать вьетнамского победителя. Имя его точно запомнить, потому что фамилия Дык, а Дык — это всё-таки хорошее русское слово, поэтому легко запомнить, кто победил в Интервидении. Но давай тогда пофантазируем. Если бы Иран, ну, вот, иранское телевидение, да, это, естественно, делается через национальное телевещание. Чем государственнее, тем лучше. Послали бы кого-нибудь в Москву на это самое Интервидение, это кто был бы? Или что за, какого типа музыка это могла бы быть.

Никита Смагин: Давай прикинем, я, опять же, плохо представляю, кто выступал на Интервидении, но в целом...

Александр Баунов: Да, поп обычный, поп, но просто слегка национально окрашенный. Вот, собственно, и всё, естественно. Это как бы Евровидение, то есть это развлекательно, это не конкурс строя и песни, это не хор Александрова, это не конкурс патриотической песни, это какая-то история про развлечение, но только давайте развлекаться без Запада и немножко с опорой на, как бы это сказать, традиционные ценности, но не перебирая, потому что там это всё не выглядело Зыкиной, понимаешь? Выглядело какой-то современной попсой.

Никита Смагин: В целом, я просто отталкиваюсь от обратного, что у нас запрещено в Иране и что у нас невозможно представить. Женский вокал в Иране запрещен официально, да? То есть ты не можешь получить лицензию, если у тебя женский вокал. Соответственно, это, я думаю, где-то треть, как минимум, участников или вариантов, которые, как правило, в этих участвуют, представляешь. Дальше электронная музыка запрещена, рок-музыка запрещена, рэп-музыка запрещена. Соответственно, у нас ещё какое-то количество вариантов отлетает. Соответственно, что можно более-менее представить? Нам, с одной стороны, нельзя отправить просто со стамбаком и какими-то местными традиционными инструментами людей. С ними можно, но что, прям традиционная музыка? Вряд ли. Нам нужна какая-то традиционная попса. Да. Такое есть у Ирана, безусловно. То есть есть вот эта музыка на смешении, скажем так, какого-то обычной традиции иранской. В Иране своя классическая музыка. Я просто оговорюсь тут. То есть есть классическая музыка, в смысле западная, а есть классическая музыка в Иране, собственная. У них целая большая традиция, достаточно сложная, в консерватории, и в российских даже периодически приезжают, выступают. По миру тоже иногда ездят. Но есть вот некоторое развитие этой истории, когда выходят люди вроде как в каких-то традиционных, относительных сюжетах, но при этом они пытаются что-то делать попсовое. Вот, наверное, что-то такое. Есть какие-то песни известные в этом направлении, но я не знаю, не буду их петь.

Александр Баунов: Петь не надо, мы найдем, если надо. Лучше назови название или имена, что-нибудь такое. Мы потом, может быть, даже, я не знаю, если разрешает YouTube ставить кусочки, может быть, мы вклеим какой-нибудь кусочек в паре мест.

Никита Смагин: Есть вот эта известная песня, она, правда, достаточно старая уже, там, «Эй, Сарзаминеман», то есть, типа, про свою родину. Там она такая, вот, достаточно какая-то универсально-попсово-классическая. Вот, наверное, я вот такой представляю вариант в первую очередь.

Александр Баунов: Когда ты говоришь классическая музыка, ты имеешь в виду классическую музыку на национальных инструментах и национальном звуковом ряде. То есть это не скрипка, фагот, гобой, виолончель. Это какой-то свой набор инструментов.

Никита Смагин: Да, это тар, ситар и прочее, и прочее, да.

Александр Баунов: И это такие оркестры размером с камерный оркестр какой-нибудь, ансамбль небольшой.

Никита Смагин: Человек пять-шесть.

Александр Баунов: Это не большой симфонический оркестр. Это вот ансамбль, камерный, квартет. Вот так это выглядит, я думаю.

Никита Смагин: Примерно, да. Человек пять-шесть-семь. Обычно там есть вокал, он тоже особенно такой, несколько отличающийся, он протяженный такой, они тянут такие вещи. И обычно очень грустные, кстати.

Александр Баунов: Тянут и модулируют, такой дрожащий голос принят, да?

Никита Смагин: Да, это тоже имеется.

Александр Баунов: Вот, и на основе вот этого...

Никита Смагин: Ну, что-то в развитии есть. Есть такая вот, типа, уже попса. Там вот, как раз, вариант вот той песни, которую я сказал, например. Я был на выступлении одного из артистов, который ровно эту песню исполнял как раз в Москве. На приглашении там были какие-то дни чего-то там иранского и так далее. Вот. У него уже там смесь. Там есть традиционные инструменты, а есть и скрипка. Вот. То есть там уже большой у него оркестр. Человек 20. В основном, причем, женщины. Женщинам в оркестре можно. Нельзя именно вокал, да?

Александр Баунов: То есть сидеть и играть можно, а петь нельзя?

Никита Смагин: Да, сидеть и играть, если не одна, получается, а в компании. То есть в компании... Опять же, женский хор можно. Нельзя вокал. То есть, когда именно одна.

Александр Баунов: Хор — это вокал. Ты имеешь в виду солист. Солист не может быть женщиной.

Никита Смагин: Да-да-да, солист не может быть женщиной.

Александр Баунов: А женщина на подпевке у мужчины, вот выходит такой...

Никита Смагин: Ну, вот то, что я видел, это было именно так. То есть они даже на подпевке, слушай, были ли они на подпевке, они просто играли. Да, на подпевке. Ну, я не понимаю, может быть, я каких-то нюансов могу не знать, но мне кажется, что это не запрещено. Мне кажется, что это не запрещено. Но, опять же, тут понятно, что может быть какая-то история такая. А, еще запрещено западное использовать в названиях слова и всё такое. Если ты хочешь лицензию получить в Иране музыкальную, то у тебя в музыкальных названиях не должно быть западных слов.

Александр Баунов: То есть названия песен должны быть на фарси?

Никита Смагин: Да.

Александр Баунов: И текст песен может быть только на фарси?

Никита Смагин: Ну, текст там зависит. На самом деле, если у тебя где-то какое-то слово проскочит, то ладно. Но в целом у тебя в обложках не должно быть западных этих. Но это не так важно, на самом деле, не так критично. Это еще может тоже пройти. Там главное, куда важнее тип музыки и вот эти вот вещи, вокал и всё такое. То есть там есть, конечно, еще какие-то вещи, типа, если вокалист с татуировкой, его всё, нельзя. Его нельзя показывать и рассказывать.

Александр Баунов: Ну, а если он прикроет татуировку рукавом длинным или чем-то еще?

Никита Смагин: Ну, тогда в целом это в теории может быть приемлемо. Опять же, просто факт в том, что у них до сих пор никто из каких-то вот... То есть там были люди, которые пытались эту систему как-то расшатать, разбить, что-то попытаться, вот, типа, Таталу. И самый известный пример — Таталу, это... Пожалуй, самый известный рэпер в Иране, в смысле известный по количеству аудитории. Он там предельно провокативный, он про всё подряд просто пел за всю свою историю, то есть и про секс, наркотики, про Аллаха у него есть...

Александр Баунов: Про веру, грубо говоря.

Никита Смагин: При этом он в какой-то момент было, когда он еще чуть меньше пересек линии, он пытался заигрывать с властью и сделал там трек про иранскую ядерную программу, то, что это право наше и всё такое. Там сделал одну песню, у него сняли её, это же, по-моему, прямо на «Демавенде», эсминце в Каспийском море. То есть он на нем был, за ним там сзади эти военные иранские были. Всё с согласования, разумеется, он никак бы там не попал. Потом поддержал он Раиси, поддерживал он Хаменеи активно. И вот было несколько лет, ну, там, года два, наверное, один-два года, когда он это пытался, судя по всему, сделать, чтобы получить лицензию. Вот. Власть все вот эти вот вещи, все эти подарки, эпитеты положительные в сторону себя приняла. В кампании Раиси против Рухани в семнадцатом году он поучаствовал. Пожалуйста, конечно же, встретился, это всё растиражировали, но лицензию ему не дали.

Александр Баунов: Раиси — это кандидат.

Никита Смагин: Ну, тогда он был в 2017 году президентом, а сейчас он год назад на вертолете разбился, когда он уже был президентом. Да, в 2017 году он тогда, когда его поддержал этот рэпер, он не победил, он проиграл, а потом на следующих выборах он победил. То есть я к тому, что, в общем-то, вот эти попытки как-то это обойти и как-то систему эту даже за счет какого-то лоялистского какого-то подхода, да, превзойти были, но они ничем не получались.

Александр Баунов: Давай вернемся к системе, да. Вот, так сказать, синхронические, диахронические. Синхронические. Вот ты говоришь, значит, есть комбинация современного звучания и классических инструментов вроде ситара. А вокал ближе к классическому иранскому или к современному западному поп-вокалу, вот так, на слух?

Никита Смагин: Он ближе к современному попсовому вокалу иранскому, да, а это что-то...

Александр Баунов: Иранскому или западному?

Никита Смагин: Иранскому, я бы сказал. Это больше похоже на что-то турецкое, египетское. Вот, вот, вот, вот. Скорее, в этой традиции, да, попса вот такая.

Александр Баунов: Но это не как песня из индийских фильмов.

Никита Смагин: Нет, нет, конечно, нет. Но я думаю, что если мы сравним, например, Бейонсе и индийский фильм, то это будет, наверное, чуть ближе к индийскому фильму, чем к Бейонсе. Хотя там, конечно, на основе своего вокала тоже есть. Тоже зависит от того, какая. Я вспомнил сразу одну песню, которая заиграла в голове просто.

Александр Баунов: Какую? Назови.

Никита Смагин: Но я уже сказал. Я точно не помню. Она, по-моему, называется то ли «Эй, Сарзаминеман», или что-то там про Мейган, это родина. Короче, вот какой-то такой текст у них, что вот моя родина прекрасная и всё такое. Причем не про Исламскую республику он поет, а именно просто.

Александр Баунов: Просто про березки. Ну, в смысле, не березки, а что там. Про горы, например.

Никита Смагин: Так что вот. Но это, говорю, я не то чтобы много таких песен вот так сходу назову, но вот одна у меня прям заиграла сразу в голове.

Александр Баунов: А когда ты говоришь комбинирование инструментов, ну, это как? Вот классические и плюс электрогитары и там барабаны, ударная установка, так?

Никита Смагин: Вот, как раз электрогитары и барабаны, скорее всего, не будут. Там это уже пересечение некоторой линии. Скорее будет комбинация классических западных, ну, не западных, но классической музыки, которую мы увидим классической. Виолончель, контрабас, фортепиано с классическими иранскими. Вот скорее такой вариант. Понятно, что где-то ты можешь какую-то крамольную вещь протащить, я не знаю, какую-то электронную вставку или где-нибудь там какой-то... Ну, вот барабан, я уже плохо себя представляю.

Александр Баунов: То есть вот этой вот ударной установке даже Советский Союз, советские ВИА, это была какая-то смесь вот этого национального, даже в некотором смысле советского звучания, и всё-таки они вытаскивали на сцену западные инструменты, электрогитары, ударные установки, что там еще было принято. Костюмы такие были более-менее, ну, как на западной эстраде, они не провокативные, но вот что-то в этом направлении, хотя, конечно, очень сдержанное. Ну, всякие ВИА, Песняры, Веселые ребята. Кто помнит, если вообще? Может, ты, может, не помнишь.

Никита Смагин: Я помню, конечно. Ты рассказываешь, потому что у меня картинка всё равно, пластинок есть советских. Я, понимаешь, это где-то, что-то похожее представить где-то на эстраде какого-нибудь вторичного захудалого городка, да? Где есть какая-то местная группа, и она вот так пытается, это можно. Но чтобы от лица Ирана, Исламской республики Иран, на международный конкурс такой поехал, то нет, потому что формально это запрещено. Еще раз, запрет на рок-музыку, запрет на электронную музыку. Опять же, тут это не то чтобы прям вот как бы тотально с одной стороны, потому что я, например, помню, какое-то время они начали по государственным каналам толкать клип, на котором тоже какой-то такой пропагандистский, на котором полицейский читает рэп, да, полицейский там прямо в этом, вот, но это как бы работа, типа, на молодежь, и это какой-то, но это в виде исключения вот они взяли как-то. И какой-то вот такой пропагандистский сюжет попытались обыграть вот таким образом. То есть как бы тут есть какие-то вещи, но в целом, опять же, если мы берем базовый взгляд на это, то есть и нужно понимать, что, разумеется, 90 процентов, примерно 90 процентов музыки, которую слушают обычные иранцы, — это музыка, формально запрещенная, по крайней мере, та, которая не получает лицензии.

Александр Баунов: И где они её берут?

Никита Смагин: Они её берут на YouTube, они её берут в SoundCloud, они её берут в... Есть приложение специальное, которое на Западе сделано иммигрантами для музыки, — это Radio Javan. Вот оттуда всё это берут.

Александр Баунов: Это ты имеешь в виду иранскую музыку, не западную запрещенную музыку, а свою музыку?

Никита Смагин: Да, да, да. Западную-то ровно там же, ну, разве что в Radio Javan её не будет. То есть, опять же, у всех VPN и всё такое. То есть через Telegram музыку слушают активно. Вот и всё такое. Опять же, если мы смотрим на исполнителей, нужно понимать, что пока ты... Вот я сказал, запрещена. Но что значит запрещена музыка? Что пока ты в ней политики не касаешься, ты можешь спокойно её записывать, публиковать и распространять, будучи в Иране.

Александр Баунов: Жить в стране и играть в запрещенных жанрах, там, рок, рэп, рэгги.

Никита Смагин: То есть концерт не дадут провести с ней официальный, подпольный, там, черт его знает, можешь ты гнать на квартире и проведешь квартирники.

Александр Баунов: То есть квартирники есть, наверняка есть квартирники. Если есть алкогольные квартирники, а это уголовная статья, то чего же там сыграть-то, ясно есть.

Никита Смагин: Нет, там есть и концерты по 500 человек, то есть вполне себе. То есть, если они экстази-тусовки по 500 человек устраивают, то историю про 500 человек с каким-то рэпером тоже вполне себе.

Александр Баунов: А где эти 500 человек могут собраться?

Никита Смагин: Я, собственно, описывал в своей книге, как это происходит. У меня там были знакомые через знакомых, которые что-то такое устраивали. Именно диджей. Там история в том, что они выбирают загородный дом. Большой снимают его. Опять же, разумеется, это не просто, условно, мавитами снятый дом, нет. Это люди, которых они знают через кого-то как-то, которые примерно понимают, у них есть там, не знаю, своя база, условно, для домов в разных концах города, которые готовы на это пойти. И параллельно у этих же чуваков есть там у родителей подвязки в службе безопасности, которые говорят, где будет облава. То есть где будут, в общем-то, эти полицейские, где не будут. И они знают заранее, что вот в этом районе завтра, соответственно, ничего особо не будет.

Александр Баунов: А что значит облава в этом районе? Они как-то по жребию или по графику выбирают район и прочесывают, смотрят, что в нем происходит? Или по наводке, как это обычно?

Никита Смагин: Это работает, есть плановые рейды, да. Вот, плановые рейды. Есть, соответственно, районы, где этих плановых рейдов почти не бывает или очень мало бывает.

Александр Баунов: И это, наверное, богатые районы всё-таки.

Никита Смагин: Да, конечно, конечно. Потому что там самый богатый район, понятно, что там вперемешку живет класс буржуа и дети их, то есть вместе с чиновниками. А кто такие буржуа, да? Это всё-таки госкорпорации и близкие к ним люди. Так что, да, по самым богатым районам реже всего. Вот я жил в очень дорогом районе в Тегеране, в Элохие. И у меня вокруг по вечерам в субботы, это еще было до 22 года, сейчас нравы еще стали более развязаны после протестов 22 года, а вот даже тогда каждую пятницу и четверг, выходной у них пятница, то есть четверг — это наша пятница с точки зрения... Четверг и пятницу у меня всё время музыка долбила в соседних домах, в квартирах, вернее. У меня выходит дом в одну сторону, и туда еще несколько домов. И ты сразу же, во-первых, один-два окна света, музыка начинала фигачить, достаточно так активно, потому что ты её видел прям сильно. И еще вот явно несколько домов, несколько квартир как минимум тусовались, причем как раз тусовались, там прямо музыка серьезно играла, и там явно было не два человека.

Александр Баунов: Ну, южане, они шумно веселятся, да, это мы можем себе представить, и по Кавказу, и по Турции.

Никита Смагин: По крайней мере, вот как он мне рассказывал, то это примерно так выглядит, то есть у вас есть плановые рейды, а помимо этого могут пожаловаться сами соседи, да, вот. Но, во-первых, чем дальше, тем соседи меньше жалуются, потому что тем дальше, тем больше, опять же, извините за этот термин, тем больше зашкварно сейчас жаловаться на музыку соседа.

Александр Баунов: То есть это социально неодобряемо в мидл-классе и в высших классах, типа, пусть молодежь веселится и нечего-то втягивать власти туда, так?

Никита Смагин: Ну, типа того, да. То есть тебе как бы вот всё больше это становится так, что полицию... Хотя в теории как бы это может быть. И при этом, видимо, в тех районах, в которых они это устраивают. Я там не был просто на этих, на такого рода тусовках, где там человек 500 присутствует. Они, очевидно, у них есть, очевидно, какие-то и районы, которые более лояльны к этому, да, они их так вызывают. У них там есть некоторая конспирация с тем, что они не на своих машинах приезжают, да, они не используют дорогие машины, чтобы туда приехать.

Александр Баунов: Не на своих, это на чьих, простите, на каршеринге, что ли?

Никита Смагин: Нет, скорее это из-за того, что не на своих, если у тебя Мерседес, то ты на Мерседесе туда не поедешь, а возьмешь у друга Пежо, вот примерно так это происходит. И, опять же, они там как-то кооперируются, чтобы не слишком много было машин, чтобы не в каждой машине по человеку, а чтобы они впритык забивались. И туда как-то приезжают. То есть вот как-то так. И потом, когда они впускают к себе, они до утра никого не выпускают. Чтобы не было какого-то вот вокруг этого... Ну, вот такие меры, которые мне, по крайней мере, известны. Вот. То есть, опять же, я был один раз на тусовке, на которой полиция пришла. Прямо она вот пришла на неё, да? Вот. Но она была куда скромнее. Там было человек 50, наверное. Это был день рождения там одной девушки, и она его за городом справляла, и, видимо, там действительно то ли увидели, то ли пожаловались, не знаю, в общем, туда полиция приехала, и это всё закончилось достаточно просто, хотя это было 20 минут нервов, потом просто хозяин квартиры договорился и дал денег этим полицейским, они уехали, все разъехались по домам.

Александр Баунов: А претензия была, что музыка неправильная, или что шум, или что... Кстати, там живая какая-то была игра или запись?

Никита Смагин: Нет, там были диджеи. Да, там были диджеи, но вообще запрещено по ночам, после 12 нельзя шуметь.

Александр Баунов: Ну, это понятно, да.

Никита Смагин: Вот, а если бы они зашли туда, то там, конечно, алкоголь уже, да, и это уже, собственно, 70 ударов плетьми каждому, как минимум.

Александр Баунов: Сколько ударов?

Никита Смагин: 70 ударов плетьми.

Александр Баунов: То есть алкоголь, диджей, неподобающий внешний вид. И музыка неправильная. Ну, то есть вся комбинация грехов.

Никита Смагин: Ну, музыка тут, в данном случае, понимаешь, слушать неправильную музыку всё-таки не преследуется. А вот пить алкоголь преследуется, да? Вот. И там, участвовать в таких...

Александр Баунов: Ну, это же ясно, что неправильная музыка провоцирует алкоголь. Сегодня джаз, а завтра ты сам-то знаешь, что происходит. Кстати, джаз, джаз, джаз, кстати, есть. Вот что-то я подумал. Бывшая, бывшая неправильная музыка.

Никита Смагин: Слушай, джаз, получается, слушай, по идее, я вот, насколько понимаю, нет запрета на джаз, но я что-то не слышал, чтобы это было популярно. Кстати, вообще, нужно еще понимать, что вот сейчас всё-таки иранская какая-то попса, я не знаю, андеграунд, почти вся музыка — андеграунд популярная, то есть 90%. Они всё-таки идут более-менее в западном каком-то ключе, но, с другой стороны, я очень часто это встречал, люди, например, моего возраста, лет 30–35, не знают, кто такие Битлз. То есть ты с ними начинаешь говорить, но это же как у Битлз. У кого? Вот эта история про людей, которые, выросшие в 80–90-х и как-то ставшие, возросшие, а даже в нулевых больше. Они вот как-то вот эту культуру, которая казалась бы человеку, я не знаю, в России, например, абсолютно, ну, даже, опять же, когда Битлз гремели, меня не было на этом свете еще, я еще не родился. Но тем не менее, для меня не знать, кто такие Битлз, невозможно. В Иране это не так. То есть кто такая Бейонсе, они не все знают, да? Они уже многие не знают.

Александр Баунов: С чем это связано, какая-то поколенческая история или был какой-то поворот культурный, как будто, когда они отвернули от западного пути, как раз 80-е, и, как сказать, суверенизация культуры.

Никита Смагин: Я думаю, что это связано с тем, что, если мы берем какие-нибудь 80-е, даже еще до революции, когда действительно Битлз были активные, 60-е, 70-е, то тогда вот эта западная культура, это была прерогатива всё-таки очень маленькой прослойки людей. Всё-таки нужно понимать, Шах сумел сделать вестернизированную элиту, там, условно, 10%. Вот, условно, для них, но они во многом либо уехали, либо еще что-то произошло. В общем, это явно вряд ли те люди, явно вряд ли дети тех людей, с которыми ты сейчас говоришь.

Александр Баунов: Вообще, кстати говоря, периодически же выскакивают там-сям вот эти фотографии прекрасного дореволюционного вестернизированного Тегерана, где там веселые девушки в мини-юбках на шпильках, что в Париже где-то, куда-то каблучками цокают. Но мы должны понимать, что это определенные районы, определенные семьи, определенные люди, и это, конечно, меньшинство.

Никита Смагин: И еще это же и пропаганда. Мы же что видим? Мы видим фотографии, которые делались в журналах, которые специально выдвигались как то, как нужно себя вести. То есть это вот эта мини-юбка, это то, как Шах хотел, чтобы вы одевались. А люди так не хотели одеваться. То есть в том-то и дело, что, как правило, мы видим вот эту вот обложку какого-нибудь журнала или фотографию из какого-нибудь журнала всё-таки. Ну, тогда еще не было айфона, чтобы фотографировать всё направо и налево. То есть это, как правило, картинка-то, которую тебя хотят от тебя видеть.

Александр Баунов: По сути, это экспортный образ Ирана с одной стороны. Мы хотим, чтобы наш современный модернизированный Иран видели так. Это как вот журнал «Советский Союз», не знаю, примерно, или что-то в этом роде. Или для своих педагогических целей. Смотрите, как надо жить.

Никита Смагин: Так что, в общем-то, я думаю, что те люди, которые Битлз слушали тогда, их было не так много, а 80-е, 90-е — всё-таки это история, когда еще какие-то запреты Исламской Республики, ограничения еще более-менее поработали.

Александр Баунов: Вот это был мой диахронический вопрос. Понятно, что за 30 лет ситуация, это уже почти 50, мы бы там не берем уж совсем Хаменеи, да, вот хотя бы после смерти Хаменеи. Я думаю, что какая-то ползучая либерализация произошла, да, с точки зрения там и цензуры в культуре тоже.

Никита Смагин: Конечно, ну, разумеется, просто куда бы ни посмотри, то есть там же был целый набор этих волн либерализации различных, то есть, начиная вот Рафсанжани, первого президента 89-го после смерти Хомейни, когда вот Хаменеи нынешний, Рафсанжани, они в 89-ом году попилили власть, один стал духовным лидером, другой — президентом. И Рафсанжани как раз выступал в противовес во многом духовному лидеру, потому что они были уже соперниками, как человек, который либерализацию проводит. И он начал с экономики. Дальше пришел Хатами, 1997–2005 год.

Александр Баунов: Это тот, кого называли иранским Горбачевым вообще, несостоявшимся.

Никита Смагин: Прежде всего в медиа появляются независимые альтернативные медиа с другими точками зрения, их получается достаточно много. И там уже появляется и некоторая либерализация в одежде и всё такое.

Александр Баунов: Медиа мы всё-таки имеем в виду в тот момент газеты или уже сайты тоже, или там это начало 2000-х.

Никита Смагин: 97-й, 2005-й — это как бы сайтов это еще почти нет. Больше того... Тут нужно понимать, история с медиа, она тоже любопытная в Иране, что в Иране чуть позже, чем в России. Понимаешь, у нас сразу паттерн представляется какой-то российский, например, или западный. А у нас там, не знаю, когда вот эти многомиллионные просмотры РБК, я не знаю, РИА Новости, еще до этого. А у них же проскочили этот этап, у них веба почти не было, у них для большинства интернет-ресурсы — они почти сразу стали телеграм-каналами и пабликами. Поздно пришел нормальный интернет, куда позже, чем в России, и поэтому они вот этот период веба, когда ты именно на сайт заходил, они практически проскочили.

Александр Баунов: Сразу пошли в соцсети.

Никита Смагин: Да-да-да, практически, практически, да. И потом уже в соцсетях начали это всё банить и ограничивать, а они там преодолевали и преодолевают, и VPN, и всё такое.

Александр Баунов: А YouTube-то, кстати, заблокирован там? Ты говорил, музыка у YouTube заблокирована.

Никита Смагин: Да-да-да.

Александр Баунов: И всё равно это источник звука, так сказать.

Никита Смагин: Слушай, но, опять же, у Таталу, который сейчас нынче сидит в тюрьме, ожидает смертной казни, про которую я сегодня уже говорил...

Александр Баунов: Мы его упоминали в прошлом разговоре, поэтому я подумал про каких-то других людей вспомнить, но мы его вспомнили, да, вот этот парень, который пытался два года, три, сближаться с государством, а потом в итоге вот кончил, как это... Кончил в тюрьме.

Никита Смагин: Еще не кончил, но есть немалые шансы, что его последний перформанс будет виселица. Так вот, у него, ему же принадлежит мировой рекорд по количеству, среди всех, больше, чем у кого-либо в мире вообще, по количеству комментариев в YouTube. То есть он в какой-то момент призвал сказать, давайте мы сделаем такой рекорд, что у нас под этим видео будет больше всего комментариев. И так случилось. Иранцы, преодолевая VPN, они сделали это, еще раз, больше, чем у любого Кендрика Ламара, Бритни Спирс или кто там еще у нас. Бритни Спирс давно уже в прошлом. Короче, больше, чем у кого-либо на Западе по количеству комментариев на конкретном видео.

Александр Баунов: А мы тут удивляемся Пугачевой. Вот страна, население в два раза меньше персоговорящих. Хорошо, а вот как, например, ты говоришь, была либерализация, и вот, допустим, источник официальной музыки — это телевидение, видимо, телевидение и какие-то легальные концерты. Как выглядит вот этот певец официальной эстрады сейчас и, допустим, 20 лет назад, 30 лет назад? Как вот сейчас выходит человек петь такую нормальную, разрешенную, легальную иранскую эстраду?

Никита Смагин: Да, но, опять же, если классическую мы берем, то там они, очевидно, будут в каких-то классических нарядах, да? То есть это вот такой отдельный. И просто, понимаешь, опять же, когда мы говорим о легальной эстраде, мне кажется, примерно половина её — это классическая музыка иранская. Вот, она вот, там понятно, что они не сильно изменились в этом плане, он как выходил в каких-то шароварах таких, это нетрадиционные, именно нужно понимать, нетрадиционных, то есть не в курдских шароварах он выйдет, а там есть именно какой-то паттерн вот именно вот этого одетого человека для классической музыки вот этой иранской, мне даже сложно его объяснить. Вот, а если мы берем вот человека, который поет вот что-то такое попсовое, попсово-классическое, попсово-разрешенное, вот, то здесь, кстати, любопытно, я бы сказал, что, если он в 80-е годы, например, он точно бы вышел в рубашке без галстука, то как раз вот того человека, о котором я говорил, в Москве он был, я чем удивился, он выходил уже в галстуке.

Александр Баунов: Галстук вообще в Иране был долгое время совсем запрещен, потом считался признаком такого буржуазного вестернизированного поведения, выбивающего, по сути.

Никита Смагин: Там не было запрета официального какого-то, но фактически, да, был какой-то негласный такой регламент, что политик, прежде всего политик, не может с этим выходить, потому что это как выйти со значком «сделано на Западе».

Александр Баунов: Made in USA. Нет, с американским флагом. Я понимаю, галстук — это... Ну, вот, даже, смотрите, самые такие крикливые антивестернизированные российские спикеры сейчас, они буквально идут по китайско-иранскому пути, то есть они отказываются и от галстука, и от классического костюма вот этого с отложным воротником двубортного-однобортного, они в однобортном сейчас никто не воюет, да, вот они буквально пошли сейчас по пути френча или иранского костюма без галстука, посмотрите на Дмитрия Медведева, посмотрите там на Соловьёва, они просто косплеят вот этот антизападный стиль мужского костюма.

Никита Смагин: Ещё я думаю, что показательно, что, наверное, в 80-е годы, ну, в 80-е годы музыку вообще не сильно приветствовали, но в целом нужно понимать, что вот история про то, что такой человек выйдет с перстнем каким-то шиитским. А это очень ранее распространенная штука. То есть, опять же, где-нибудь в 90-е, это было бы естественно, он выйдет бородатый, он будет бородатый, только вот такая щетина у него, такая чуть-чуть больше, чем просто двухдневная, двухнедельная. Вот, как бы не прямо борода, ну, как у Ахмадинежада, посмотрите. Вот такая вот, примерно, борода. И какой-нибудь перстень. Сейчас, конечно, этого не будет, потому что, если так он выйдет, то это сразу же он отпугивает от себя большую часть аудитории.

Александр Баунов: Это для... Просто, опять же, да, потому что ты внутри иранского мира, я снаружи, но слегка его касался, ну, чуть-чуть совсем, да, даже ни на что не претендуя. Просто перстень, это вот в нашей системе координат, это как если бы певец вышел в советское время в чем-то очень таком коммунистическом, не знаю, в чем там, с огромным комсомольским значком или там... в огромном пионерском галстуке, а сейчас это, конечно, с большим крестом на груди выйти петь. Вот как Шаман выходит иногда. Вот перстень такой, большой массивный перстень, это признак такой религиозной принадлежности. Там текст, там Али обычно, да, вот имя Али повторяется. Там коранические какие-то надписи. Или какие-то суры выгравированы.

Никита Смагин: Да-да-да. Там какая-нибудь еще будет в нем какая-нибудь глина из Мешхеда или из Кербелы, откуда-нибудь из святынь. Зачастую, если это прям true перстень, то он как-то прямо сделан.

Александр Баунов: То есть, грубо говоря, со святыней внутри, как вот с мощами, так скажем, православными, если говорить.

Никита Смагин: И прямо, вот ты просто говоришь про крест большой, да? Всё-таки перстень на руке, даже если он большой, это не такой кич, как бы, это не настолько ты вот, не прямо так. Это более естественно, да? Я не знаю, но помню, было какое-то время в России популярно кольца носить православные, серебряные. Это не крестик, это не замена крестика, но ты лишний раз подчеркиваешь. Может быть, что-то такое в этой части. Даже это не настолько, что я весь такой русский. Даже нет. Но сейчас они, конечно, такими перстнями не выйдут.

Александр Баунов: Именно вот поп-певцы, даже легальные, официальные и так далее.

Никита Смагин: То есть, если он хочет подчеркнуть как-то то, что он от власти деньги получает, то тогда, может быть. Но просто для этого есть отдельные мероприятия, есть матдахи, так называемые. Матдах — это певец религиозных гимнов на траурных мероприятиях. Он тоже их нараспев исполняет. У него, конечно же, будет перстень. Он будет в черной рубашке. Вот это тоже важно. Черная рубашка, знак траура. Скорее всего, черные штаны тоже. И он будет в соответствующих мероприятиях. Там тоже очень много людей. И это тоже отчасти, я думаю, в 80-е годы вполне себе подразумевало, как нам не нужна никакая...

Александр Баунов: Траурные мероприятия имеешь в виду личные или вот эти Ашура, празднования?

Никита Смагин: Ашура, Арбаин и прочие. Там есть еще множество вариантов, когда ты можешь по конкретному имаму поплакать. Я думаю, не все представляют, можете, опять же, загуглить этот вариант, то есть они прямо там находятся и вот бьют себя так ритмично вот так. И атмосфера вполне себе соответствует каким-то рок-выступлениям отчасти. Понятно, что это другой совсем контекст, но я к тому, что религиозному человеку вполне может быть, то есть для него естественно воспринимать то, что мне не нужна музыка, потому что у меня есть вот это, и у меня есть вот такие вот мероприятия, я вполне себе к ним включен.

Александр Баунов: Да, вообще, чтобы, так сказать, представить контекст, в Иране очень много, ну, праздник, праздник — это по определению веселый, грустных праздников, каких-то вот трагических торжеств. Иранская культура вообще пропитана жертвенностью, трагизмом, она такая вот вся немножко, как Страстная Пятница. Ну, не вся, конечно, но веселые праздники тоже есть. Но она такая, вот этот, перепады между весельем и трагедией там очень сильно ощущаются. Веселые, положительные, получается, праздники важные, это только нерелигиозные.

Александр Баунов: Да, Навруз.

Никита Смагин: Да, Навруз, а это какой-нибудь Шаб-е Ялда, который неофициальный, но всё равно это самая длинная ночь, они гадают в декабре. То есть вот эти вот вещи. А действительно, религиозные практически все. Если брать то, что прямо отмечается, что называется, это всё плач. Это всё плач, плач, плач, плач. Это какая-то вот черта вот такая.

Александр Баунов: Ну, да, они оплакивают мессию, который, так сказать, в отличие от христианства, в отличие от суннитов, у суннитов нет погибшего, убитого вероломно, наследника, пророка, да, а у шиитов, получается, есть вот этот как бы убитый мессия, фактически, вероломно, коварно, два даже, да.

Никита Смагин: Как минимум, самых главных два. Убит Али, убит Хусейн.

Александр Баунов: А и главное еще, ну, в христианстве хотя бы воскрес, ну, то есть, во всяком случае, в это верят, а тут и не было даже воскресения, то есть, так сказать... Его только ждут. Да, его только ждут. И поэтому религия вся шиитская, иранская, развивается вот в таком пространстве затянувшейся, что ли, Страстной Пятницы, Страстной Субботы, да, вот как бы затянувшейся смерти Мессии, и мы только ждем его возвращение. Это другое состояние немножко по сравнению с христианством, поэтому очень много вот этого трагического, в том числе и в пении вообще.

Никита Смагин: Ну, там и как бы соответственно и синкретизм есть свой, то есть изображения вроде запрещены, но они там постоянно встречаются и всё такое. То есть там много в этом смысле интересных вещей. Я, кстати, вспомнил, всё-таки есть Курбан-Байрам и конец Рамадана, они как бы не совсем грустные, но всё равно это немножко... Немножко в Иране, по крайней мере, не то. По крайней мере, если ты реально веселишься и празднуешь. В этом, кстати, и контраст во многом и для современной молодежи, например. Они видят, что, если ты хочешь веселиться и радоваться жизни, то это не в сторону религии. По крайней мере, в глазах человека современного, живущего в Иране.

Александр Баунов: Есть такой набор певцов-мужчин официальных, ну, вот за пределами собственно религиозных вот этих торжеств трагических, которые вот поп-музыка, они все мужчины, они, значит, кто-то из них, вот костюм, пиджак с галстуком, пиджак без галстука, какая-то рубашка, блёстки, вот блёстки разрешены, знаешь, как вот даже в разных странах.

Никита Смагин: Ну, я что-то не помню, чтобы они особо были где-то. Опять же, я тут на таких мероприятиях не то чтобы массово ходил, может, я что-то мог и пропустить, но, по-моему, нет.

Александр Баунов: Ну, телевизор, телевизор.

Никита Смагин: Телевизор, конечно, да. Но, в общем, в целом, понимаешь, тут нужно тоже понимать, что вот у этих людей, в общем-то, достаточно ограниченная аудитория, да, потому что большинство попсы, она вот другая, она нелегальная, вот, фактически.

Александр Баунов: Ну, ты сказал, 80% людей слушают ту музыку, которая официально запрещена. Ну, или 80% музыкального рынка, грубо говоря, рынка в объеме.

Никита Смагин: Я думаю, все 90. То есть вот я видел, я неоднократно ходил, и мне это прям интересно было. Поначалу вот эта классическая музыка, кто туда ходит и кто её слушает, это классическую иранскую музыку. Там видно, что это как бы вот это действительно, типа, с одной стороны, это не религиозная, это национальная, поэтому тут нет вот этой коннотации, что это там Исламская республика и всё такое. То есть туда ходят вот, как примерно в России, ну, примерно так же, как в консерваторию ходят. Как у людей ходят слушать, я не знаю, симфонии какие-то.

Александр Баунов: Ну, слушай, в консерватории важный, важный как бы блок посетителей, это вот, хотел сказать религиозные, музыкальные бабушки. Да, вот я не знаю насчет музыкальных бабушек в Иране вообще говоря.

Никита Смагин: Музыкальных бабушек я не так много видел, но это скорее люди, которые хотят прикоснуться к чему-то более глубокому по их представлению и при этом национальному. То есть к какому-то вот такому сокрытому, полусакральному, я не знаю, части вот этой культуры. И они приходят, они там выслушиваются с удовольствием. И музыканты, кстати, музыканты, которые участвуют в классических этих местах, они, как правило, за пределами вот этого вот всего действия, они предельно нерелигиозны. То есть они прям подчеркнуто напиваются там где-то на мероприятиях зачастую. Они специально там ведут себя как-то. Короче, вот это население, причем, как правило, последнее, по крайней мере, поколение, последние 10 лет, они примерно такие. То есть, и это вот туда я видел, какие люди, молодежь приходит активно. То есть люди там 25–30. В Иране, я вот думаю, что в Иране, конечно, есть театр. Он достаточно интересный, хотя, может быть, не такой продвинутый, но он интересный, потому что там больше позволено, чем в кино, с точки зрения, всё-таки театров немного, театров очень немного, и они какие-то очень камерные, небольшие, как правило, и всё такое, а вот эти вещи они доступны, они доступны по цене, потому что поддерживает всё-таки государство так или иначе, они доступны по участию, тебе ничего не грозит, и в целом вот я видел, это достаточно любопытная аудитория, то есть это аудитория людей, которые читают книги и... Это аудитория у людей, которые вот именно как-то рефлексируют по поводу не только современности, но в принципе культуры и своего положения и так далее. То есть это вот, я не знаю, какие-то люди пытаются найти, то есть некоторые в России, знаешь, есть такая тема, что часто подсмеиваются над теми людьми, которые вроде как какие-то слишком sophisticated и что-то там ищут, которые сидят в подписных изданиях на самом видном месте с книжкой, чтобы все видели, что они читают книжку. Я как раз в этом ничего плохого не вижу. И это именно люди вот эти, для которых вот это во многом какой-то образ. Они даже, может, не сильно понимают эту музыку. Но они ходят туда, потому что им кажется, что это какой-то интеллектуальный пласт. Что касается вот этой популярной музыки, которая разрешена, это примерно то же самое. То есть и по залу это не танцы, они не танцуют там, они сидят. Там нет танцпола, они тоже сидят. Это примерно те же самые залы, может быть, иногда чуть побольше. Вот там есть отдельные популярные люди, типа Шаджи Арияна какого-нибудь, которые действительно могут собрать большую аудиторию, но это вот там уже будут концертные бабушки, там уже будет аудитория скорее повыше возрастом и которой, в общем-то, какая-то современная музыка не во всем отзывается. И вот там это будет уже как бы такое присутствие какого-то, я не знаю, воскресного семейного выхода легального. Вот что-то вот такое.

Александр Баунов: Более популярная музыка — это более простые люди, которые не находятся в поиске каких-то интеллектуальных удовольствий. Логично.

Никита Смагин: Ну, да, ну, то есть как вот ты, я не знаю, если ты идешь на юмор какой-нибудь, да, вот ты можешь пойти, ну, опять же, я немножко из контекста российского сегодня, может, выпадаю, но ты можешь пойти на Comedy Club, да, а можешь пойти на условный «Аншлаг», да, вот, ну, там, или, не знаю, что-нибудь такое. Вот условный «Аншлаг», вот это примерно оно, не потому что это примитивно, не обязательно, да, это просто более как бы попсово и более приемлемо для людей, которые не хотят заходить за грани. То есть вот этот такой вариант, в который ты действительно пришел, ты действительно приехал, тебе не нужно из машины в машину пересаживаться, чтобы туда доехать. Ты просто приехал на метро, или просто приехал на своей машине, просто припарковался около концертного зала, просто пришел и вот послушал что-то, что, может быть, тебя даже так и не вставляет прям жестко, но тем не менее...

Александр Баунов: Ну, всё-таки концерт. Нет концертов с танцполом?

Никита Смагин: Нет, нет, нет.

Александр Баунов: Слушай, а сидят женщины и мужчины отдельно или как?

Никита Смагин: Нет, нет, нет, все вместе. Все вместе сидят. Что в кино, что здесь.

Александр Баунов: Да, это я тоже помню, что в кино меня это тоже поразило. То есть в аудитории или в школьном классе, или в университетской аудитории юноши отдельно, девушки отдельно, а в кино...

Никита Смагин: В школе отдельно, в университете они все вместе сидят.

Александр Баунов: Да? Потому что мне казалось, что я вот заходил на какие-то пары, и они сидели как-то так довольно...

Никита Смагин: Нет, они тучкуются зачастую, да, если особенно это какой-то такой более надрессированный момент, что скорее они через одного не сядут, да, но они сидят все в одной аудитории, и в принципе это не запрещено.

Александр Баунов: То есть это не разделяется как-то, правая сторона, левая сторона? Да, и в кино тоже там свет гасит, и, так сказать, мужчины и женщины сидят вместе. Хотя, казалось бы, да?

Никита Смагин: Ну, там, видимо, идея в том, что поскольку всё-таки не западное кино, то есть, наверное, всё-таки.

Александр Баунов: Ну, западное, не западное, темно, кино. Что ж было советское кино, а не западное? Я...

Никита Смагин: Согласен, да.

Александр Баунов: Вот. Это какой-то прокол, надо сказать, в этих, в устройстве жизни, если уж на то пошло. Хорошо. И еще, кстати, вот то, что ты мне рассказал, сейчас просто подчеркнуть, вот то, что на классической... Вот эти исполнители классической национальной музыки, куда ходят вот эта интеллигенция, образованные люди, которые ищут повыше уровень развлечений, и что они там пьют и ведут, подчеркну, советский образ жизни, а связано ли это вообще вот с этой дихотомией, которая в Иране существует, что Иран, как Исламская республика, это страна прежде всего религиозная, как вот Хаменеи говорил, главное, что вы мусульмане-шииты, а то, что вы персы, иранцы, это вторично, это второстепенно, ну и там азербайджанцы, курды и так далее. А для, наоборот, вот такой светской, светского националистического, ну, если угодно, не сопротивления, но такой фронды, да, люди начинают вспоминать, что нет, прежде всего, мы иранцы, Иран гораздо древнее, чем ислам, и тем более, чем вот эта исламская революция Хаменеи, и вот противопоставляют себя таким образом через вот эту классическую национальную музыку, культуру и так далее, именно исламскому режиму.

Никита Смагин: Ну, я думаю, что, конечно, это присутствует, да, разумеется, разумеется. Только вопрос, что это присутствует примерно везде, да, сегодня. То есть, опять же, тут большая разница, всё-таки произошла большая перемена с Ираном последние там лет 10, особенно последние лет 5, что там настолько вот эта критика настолько зашкаливает, что сейчас сегодня это просто достаточно сложно найти людей, которые поддерживают эту власть, вот как-то, да. То есть, ну, кроме тех, которые, например, связаны с ней, да. Вот, так что в этом смысле вот прямо сейчас-то это уже, ну, то есть куда ты не кинешь, куда не пойдешь, куда с кем не заговоришь, все против, все возмущаются, всем всё не нравится. Но это, опять же, это состояние, когда ты ездил в Иран, такого еще не было.

Александр Баунов: Да, было, понимаешь, вот в том-то и дело, что у меня было полное ощущение, там, в четвертом, в пятом, в шестом году, что, ну, это такой поздний Советский Союз, никто в это не верит, никто это не поддерживает. Ну, сколько это может продолжаться? Прошло 20 лет.

Никита Смагин: Но я к тому, что скорее всё-таки там в семнадцатом году, когда я приезжал на выборы, люди реально шли на выборы, реально голосовали, им реально было это интересно. Сейчас им вообще это неинтересно. Они говорят, что это всё ерунда абсолютная, мы ни на кого, ничего, и там подневольные в основном ходят голосовать.

Александр Баунов: Это бюджетники, да?

Никита Смагин: Ну, там много, да, там много кого. Военные, бюджетники и даже какие-нибудь, может, студенты, которые беспокоятся о том, что их на госслужбу потом не возьмут, потому что там штамп ставят.

Александр Баунов: Вот, я и хотел спросить, как это они не ходят на выборы, если штамп ставят об участии в выборах, а если штампов нет, если ты пропустил выборы, то ты не очень хороший гражданин, у тебя асоциальный рейтинг пониже.

Никита Смагин: Ну, да-да-да, но это если ты делаешь действительно карьеру, именно даже не на гос... Вот какое-нибудь полугосударственное предприятие, там даже это не так будет важно. Хотя зависит от того, кому оно принадлежит, разумеется. Но тем не менее. А если ты именно идешь чиновником, тогда да. Или там в университет, может быть, именно по профессорской какой-то линии. То есть там тоже это может быть. Хотя тоже. Ну, вот я помню в свое время первого человека встретил я, который никогда не ходил на выборы, это был каст-музыкант один в Исфахане. Я ему говорю, а что ты там, паспорт, печать? Он говорит, там ничего вообще, я вообще в другой сфере, мне вообще это не важно, я вне этого вообще живу. Так что в этом смысле тоже сказать, что даже в лучшие годы Исламской Республики там были люди, которые жили вне этой системы. Но тем не менее, да, это дополнительный стимул, который всё-таки не позволяет явке упасть в ноль. Она всё равно там в районе официально где-то 40%, чуть-чуть ниже, около 40%. Я уж не знаю реально, сколько там, наверное, чуть пониже, но всё равно она вполне себе еще какая-то есть.

Александр Баунов: Хорошо, что там с женщинами, которые поют? То есть, вот до революции 79-го года, 80-го, были поющие женщины, была эстрада, вот как там в Турции, в Европе, не важно. А резко это запретили. Они уехали?

Никита Смагин: Ну, кто-то уехал, кто побогаче, да, кто-то остался и приспособился.

Александр Баунов: Ну, вот Гугуш такая, не знаю, Пугачева, не Пугачева, кто она была, вот я там смотрю, я так смутно, Гугуш, я помню смутное имя, ну, то есть их было, но они, наверное, все эмигрировали.

Никита Смагин: Да, ну, с Гугуш всё достаточно понятная история. В общем, она сначала запретили выступать, она действительно не выступала, а потом в 90-е годы, когда пошла волна либерализации, она начала как-то выступать.

Александр Баунов: Тихонько, подпольно.

Никита Смагин: Нет, уже, в общем-то, открыто.

Александр Баунов: А как открыто, если запрещено?

Никита Смагин: Видимо, это просто какие-то послабления отдельные. И в итоге переселилась в 2000 году в США. То есть ей в итоге нормально заниматься этим не дали.

Александр Баунов: То есть 20 худших лет она провела в Иране, а потом всё-таки...

Никита Смагин: Да, почти не выступая, выступая украдкой. Но, опять же, тут еще история в том, что, во-первых, времена другие сейчас, то есть в принципе подпольный концерт в теории ты можешь просто всю жизнь колесить по ним, по Ирану, выдавая подпольные концерты, просто если ты не политический, если ты не лезешь туда, то тебя как бы и не трогают. Ты запрещенную музыку толкаешь и толкаешь народу, просто тебе не дадут нормально зарабатывать, как это делают в России, условно говоря. Пока что еще, кстати. Давайте еще посмотрим, что там будет.

Александр Баунов: Нет, подожди, а на что живут они? Вот они распространяют музыку платно, бесплатно? Ну, концерты, понятно, платные, на это жить-то можно.

Никита Смагин: По иранским меркам, я думаю, что выживать вполне можно, но, конечно, больших денег ты не заработаешь. Но проблема в том, что ты, если уедешь, не то чтобы сильно заработаешь, то есть ты уедешь, то у тебя будет тоже концерт иммигрантов, тоже это скорее будет зал, там, даже если популярный, по 500 человек. То есть это, я понимаю, что Таталу мог себе позволить даже в Турции собрать небольшой, то есть большую аудиторию, там много тысяч человек, потому что там просто иммигрантов много, но в целом всё-таки иранцев поменьше, чем, например, русскоязычных по миру, и платежеспособность у них пониже, они всё-таки в большей степени мигранты такие, и, в общем-то, всё равно ты вряд ли будешь жить как припевающий даже что там, что здесь, в этом смысле у иранского исполнителя у него мотивация финансовая далеко не столь уважаемая.

Александр Баунов: А можешь назвать там несколько главных имен сейчас вот из этих 90%? 90% супер-супер популярных.

Никита Смагин: Так, ну, слушай, опять же, ну, я сказал уже, Таталу есть, который — это просто феномен, у которого какие-то сумасшедшие всегда были рейтинги и так далее. Из других рэперов, по крайней мере, которые вот были еще популярны были мне, когда я в Иране находился, есть Зетбази. Она, конечно, уже немножко уходит на второй план. Это Зетбази, это... Рэп-сообщество, скажем так, группа, которая во многом положила, проложила путь для рэперов иранских, вот, и они вот начали... Морская трэп-революция в каком-то смысле. Одни из первых, кто стали, они стали тут же популярными. И у них достаточно известные треки по всему миру. С ними был еще Хич Киас, который тоже человек, который более таком андеграундном варианте, более таком, как они называют, как гангстер-рэп, но понятно, что это иранский и не сильно гангстер. И они, кстати, очень долго из Ирана вещали. То есть они переехали, уехали из Ирана уже где-то году, в 2020. Вот, примерно так. Вот. Они, правда говоря, уже отходят. Там есть волна каких-то новых, молодых. Вот. Есть какая-нибудь... Как её зовут-то, по-моему? Есть феномены, которые просто рождаются уже на Западе. Которые не из Ирана. Которые с самого начала вещаются на Западе и так далее. Так.

Александр Баунов: Но на фарси, на Западе или на фарси, на английском?

Никита Смагин: Да, если не ошибаюсь, она вот достаточно интересная и популярная, к примеру. Есть, конечно, люди, которые попсу вещают, как бы известные нам. Опять же, это немножко не прямо сейчас, а чуть-чуть раньше, но тем не менее, Араш. Человек на персидском пел, достаточно популярный был в Иране, очень даже. Но, разумеется, он в Иране никогда не был и не мог быть. Он выступал на Евровидении, кстати, но от Азербайджана. Он как-то так договорился. Причем он сам из Скандинавии. Скандинавский перс, можно сказать. И вот это человек, который достаточно популярный был, но при этом в Иране никогда не жил.

Александр Баунов: Он же азербайджанец?

Никита Смагин: Он, получается, азербайджанец, этнически, да. Соответственно, пел он на персидском в основном, хотя и на русском немножко, и, по-моему, на азербайджанском тоже. Короче, в общем, у него такая очень-очень любопытная карьера и история. Вот. Что тут? Ну, есть...

Александр Баунов: Рэп ты сказал. Рок? Интересно. Есть?

Никита Смагин: Слушай, рок я даже тебе так не скажу сразу. То есть рок, он всё-таки ушел на второй план немножко. И группы, я не скажу, есть, опять же, для желающих можно посмотреть фильм, вот, когда это было еще актуально, фильм «Никто не знает о персидских котах», это фильм, получивший там награды определенные, и там есть целый набор вот этих андеграундных, он именно про них, вот там как раз это про ту историю, когда еще рок был популярный. Когда это всё восходило и было как-то интересно, там есть целый набор исполнителей, которые из Ирана вещали и были популярны. Все люди, с которыми я общался, они слушали TikTok какого-нибудь. Это рэпер иранский, да? И прочее, и прочее. Рэп, конечно, как и во всем мире номер один сейчас в Иране по популярности. Есть еще попса. Ну, вот, опять же, я так сходу мне кажется и не вспомнил. Вот, кстати, Сасси, точно, я посмотрел по своему плейлисту о персидском. У меня всё-таки есть плейлист персидских этих. Вот, например, Сасси, он человек, который всякую ерунду поет, ну, ерунду в смысле по содержанию, по уровню текста, но тем не менее это очень популярная штука. Вот, да, например, говорил я про Согант, Согант её зовут, если я уже неправильно тогда произнес. Вот, ну, а так, ну, говорю, в основном. Те люди, с которыми я общался в Иране, примерно моего возраста, это были в основном люди, которые слушают рэп и ходят по таким-то тусовкам. В мероприятиях, которые иранские проводятся, где они там тусуются в мини-юбках, там играет, как правило, какая-то попса, типа Ассаси. Что-то такое.

Александр Баунов: А он 90% или он 10%?

Никита Смагин: Нет, нет, он не разрешен. Он официально не разрешен. То есть, он, конечно же, его там особо, по-моему, не преследуют. Хотя у него там был, по-моему, клип один скандальный, после которого там начались. Он с какой-то американской звездой снялся в клипе, и тогда-то, конечно, у него начались какие-то к нему предъявы. Но в целом, это музыка, которая разрешена. Ну, как бы она не разрешена, она нелегальная, но за неё ты можешь вполне... покой, да, относительно жить и как-то проводить.

Александр Баунов: То есть они проводят различия между текстами, ну, как бы, социальной направленности и, что называется, про любовь, развлечения и так далее.

Никита Смагин: Да. Среди вот как раз последних феноменов, которые выстрелили по социалке, это, и это не рэп, да, это Шарвин Хаджипур, который написал песню «Барои», которая стала этим гимном протестов 22-го года. Да, это просто человек взял, открыл, я не знаю, телефон, да, и просто спел песню на вот, я не помню, может, даже без микрофона. Вот. И она вот стала такой вирусной абсолютно штукой. Вот. Через Инстаграм он это сделал, и это вот распространилось. Опять же к тому, что все эти запрещенные, разумеется, платформы, они являются законодателями мод, через них всё это делается. То есть вот, например, он тоже что-то там пытается еще делать, и социальное в основном. Он какое-то время под домашним арестом сидел, его в итоге не посадили, насколько я понял, то есть он всё еще там что-то делает. Вот из таких феноменов последних музыкальных, которые выстрелили и стали легендарными сразу же в моменте. Опять же, кто не слышал, послушайте.

Александр Баунов: Язык музыки персидский в основном, фарси или азербайджанский тоже, или там курдский какой-нибудь, что там еще есть?

Никита Смагин: Нет, это почти исключительно персидский, почти исключительно персидский, да. То есть, ну, это, в общем, вопрос про рынок больше, да. То есть, условно говоря, на персидском языке ты, всё-таки у тебя есть миллионов сколько, 150 или около того, чуть меньше, может, да. То есть Афганистан, Иран, отчасти Таджикистан, и плюс еще... и диаспора. Да, и диаспора. То есть, так или иначе, это как-то так. На азербайджанском всё-таки есть, причем можно встретить, особенно в андеграунде, совсем глубоком. Но это всё-таки... Я не помню феноменов таких прям универсально популярных по всей стране, чтобы они пели на азербайджанском.

Александр Баунов: Ну, собственно, да. Ну, как вот, не знаю, в Италии есть итальянский язык музыки, а есть... в том числе и крупные музыканты, Фабрицио Де Андре, например, который пел на лигурийском иногда, время от времени. Или есть каталонская, естественно, эстрада в Испании. Ну, понятно, что это другой рынок, другая аудитория. Так что я могу себе представить и азербайджанскую музыку, в том числе современную, но вот в расчете на более маленький рынок. Есть вот эти закрытые женские концерты, где женщина может петь для женщин. Кажется, такое тоже было.

Никита Смагин: Да, в теории, но я не помню, чтобы она получила популярность. Там есть форматы вот этих парков для женщин, пляжей для женщин, и там ты можешь ходить без платка и всё такое, и такие же варианты вроде как концертные, но это скорее в виде исключения, то есть они популярными не стали.

Александр Баунов: Ну, да, но это и не так интересно собственно самим женщинам, возможно даже. Ну, может быть, интересно в определенном ракурсе. Но, учитывая вот эту сегрегацию фактически в Иране, я думаю, что им это даже меньше интересно, чем какими-нибудь женщинам на Западе, скорее всего. Хотя тут надо их, собственно, спросить. Вот это прямо very last question, прям совсем последний вопрос. Текущая тенденция в сторону ограничений, запретов, закрепощения или в сторону либерализации? Вот прямо сейчас, nowadays, так сказать, в наши дни недели.

Никита Смагин: Ну, конечно, в сторону либерализации, да. В сторону либерализации. И это, как бы, разумеется, не столько по букве. С точки зрения буквы как раз ничего не меняется. С точки зрения буквы всё так же, но, правда, и не ужесточается. Они пытались ведь новый законопроект протащить и приняли его по ужесточению по хиджабу, да, и в итоге его отменили. То есть, ну, приостановили его действия. Так что по факту, да, у нас получается, всё чаще встречаются, во-первых, женщины сейчас по Ирану ходят без платков повсеместно просто и с ними ничего особо не делают, причем за эти пару лет пытались то тут подкрутить, то там подкрутить, в итоге это всё не сработало. Ни умные камеры, ни штрафовать в машинах за отсутствие платка. Опять же, есть какие-то, с одной стороны, резонансные вещи. Вот, опять же, совсем недавно, неделю назад, примерно, была история, как задержали женщину за то, что она на детском празднике в парке, там детский праздник был, и она на детском празднике начала на сцене танцевать, петь, и там есть видео, опять же, можно показать, посмотреть, там она, ну, для нас обычно танцуют, но по иранским меркам, да, её, конечно, задержали, но, опять же, представить еще несколько лет назад, чтобы ты в парке вот так прям без платка вот так танцевала в платье с детьми, вот, и неважно с детьми, просто вот у всех на глазах, это невозможно, а сейчас это происходит. И, то есть, они пытаются как-то постфактум или, например, другая история недавно. Вот тоже совсем новая история. Лицензию отобрали, запломбировали ресторан в одном парке, который устраивал алкогольные вечеринки. Опять же, конечно же, это попытка вернуть норму, но еще недавно было очень сложно представить, чтобы ресторан осмелился устраивать алкогольные вечеринки прямо в парке, когда у тебя есть ресторан, то есть не где-то ты там запрятан. Так что, в целом, конечно, тенденция очевидна такая, знаешь, вымученная и отбитая, в том смысле, они защитили её, что называется, ценой и смертей, в общем-то, на самом-то деле, в том числе, то есть, опять же, вспомните, протесты 22-го года, там минимум 250 человек погибло, это только официально 250, ну, да. Так что, в общем-то, ценой побоев, ценой, я не знаю... задержаний там 20, по-моему, 25 тысяч тогда было задержанных за эти за эти протесты, ценой смертных казней отдельных людей, участвующих в этих всех вещах, но тем не менее на текущий момент как будто бы они себе сильно расширили, но по меркам Ирана, конечно, вот эту вот сферу возможного с точки зрения реальной практики, и в музыке как бы это тоже проявляется, хотя там тоже, опять же, есть рэперы, которых сейчас судят, которых вот-вот казнят, но это больше попытка наверстать в ответ, потому что с точки зрения того, что делается, что поется, как это поется, где это поется, то это всё, конечно, идет в сторону либерализации, ну, снизу.

Александр Баунов: Спасибо, очень интересно. Подписывайтесь, что там надо, ставьте лайки, оставляйте комментарии. Я не призываю оставить комментарии больше всех в мире. Всё равно не выйдет, но какое-то количество значительное приветствуется. Спасибо, Никита.