Большие языковые модели (LLM) проникли повсюду, а гонка искусственных интеллектов (ИИ) — главная тема и деловых СМИ, и политиков, и досужих разговоров. Станет ли ИИ очередным лопнувшим пузырем? Может ли стартап действительно стоить триллион долларов? ИИ-революция приведет к росту благосостояния для всех или только для избранных? В мировых дискуссиях вокруг этих вопросов нет одного — России и ее технологического сектора. Почему российские компании, несмотря на исторически высокий технический потенциал и квалификацию сотрудников, так сильно отстают от зарубежных конкурентов?

Участники гонки

Тот факт, что компании, базирующиеся в США, по сути начали новую технологическую революцию, не стал ни для кого сюрпризом. Многие годы эта страна считалась лучшим местом для открытия бизнеса — особенно инновационного — и в целом для построения карьеры. Тысячи талантливых и предприимчивых людей стремились попасть в американские университеты и корпорации, чтобы добиться признания и заработать деньги. Годы исследований и работы по сбору и обработке данных, а также огромные инвестиции лежат в основе появления технологии LLM, которая поначалу напоминала какую-то магию, но стремительно превратилась в рутину.

Европейские и китайские компании пытаются не отставать, но инновационная среда в этих регионах не так развита, как в США. В случае Европейского союза негативную роль играют жесткое и фрагментированное регулирование, а также более высокая налоговая и социальная нагрузка на корпорации. В случае Китая изолированность финансовой системы и доминирование коммунистической партии во всех сферах жизни не позволяют местным компаниями претендовать на глобальное превосходство. Тем не менее проекты из обоих регионов — например DeepL, Mistral AI или DeepSeek — популярны во многих странах мира. На фоне неоднозначных действий текущей президентской администрации США во внешней политике все они получили шанс реализовать свои амбиции по крайней мере на макрорегиональном уровне.

У любой гонки есть приз, какой же он в этом случае? Разработка наиболее популярного чат-бота и захват этой рыночной ниши — лишь верхушка айсберга. Как и с прорывными инновациями прошлого вроде парового двигателя или ракетостроения, потенциал ИИ не ограничивается одной сферой. Изменения, которые последуют за все более широким внедрением новой технологии, затронут рынок услуг (замена и повышение производительности труда), энергетический сектор (питание вычислительных мощностей), а также сферу безопасности (развитие автономных боевых систем). За счет эффекта масштаба и синергии между секторами изначальные преимущества в развитии ИИ могут зацементировать позиции ведущих игроков на долгие годы вперед. Эта привилегированная позиция и будет тем самым призом.

Климат на любителя

Российский технологический сектор тоже не стоял на месте последние 15 лет: такие компании, как Авито, Вайлдберриз или Озон, продемонстрировали, что технологии могут менять экономический уклад и приносить прибыль инноваторам в России. Однако война, санкции и эмиграция огромного числа специалистов усугубила разрыв с другими странами и ударила по бизнес-модели новых национальных чемпионов. Показательный пример — VK, оператор одноименной соцсети. Акции этой компании за последние пять лет потеряли более 80% своей стоимости: если даже господдержка и отсутствие конкуренции не могут сделать этот бизнес привлекательным для инвесторов, то что вообще может?

Можно сказать, что самые успешные российские технологические бизнесы сейчас работают за пределами России. Например, Nebius Group, или как его поначалу называли сотрудники — «левая часть Яндекса», не только зарегистрирован, но и базируется преимущественно в Нидерландах. В прошлом году компания подписала многомиллиардный договор с Microsoft на предоставление вычислительных мощностей. Заключение подобной сделки с российской компанией невозможно было бы не только из-за санкций США и Евросоюза, но и из-за репрессивной регуляторной среды в России. Ни одна глобальная корпорация не хочет предоставлять российским госорганам доступ к клиентским, а тем более своим собственным данным.

Другой пример — Plata, технологический банк, активно развивающийся в Латинской Америке. Всего нескольких лет основателям (выходцам из Tinkoff) хватило, чтобы построить цифровой банк, использующий новейшие технологии для оценки кредитных рисков и противодействия мошенничеству. Даже несмотря на новую для себя рыночную и регуляторную среду, эти и другие компании предпочли новый инвестиционный климат, где государство и связанные с ним элиты ограничены общественными институтами.

Молоко без коровы

Но неужели российские элиты не заинтересованы в участии в гонке ИИ? Напротив: еще 10 лет назад председатель правления «Сбера» Герман Греф говорил, что «цифровая экономика может стать альтернативой нефтегазовой зависимости России». Он указывал, что зависимость от экспорта нефти и газа может быть преодолена за счет стимулирования инноваций и модернизации существующих бизнесов и профессий.

На ПМЭФ того же 2016 года «Сбер» организовал панельную сессию под названием, которое из сегодняшнего дня выглядит злой шуткой: «Технологии — пропуск в завтра. Изменись или умри» (автор принимал участие в ее подготовке). На этой сессии представители Boeing, McKinsey и Яндекса (немыслимая сейчас комбинация), а также Аркадий Дворкович, на тот момент заместитель председателя правительства, дружно подчеркивали необходимость технологической адаптации в динамично меняющемся мире.

Самая острая реакция, однако, исходила от профессора Массачусетского технологического института Лорена Грэма, который указал на то, что Россия часто была успешна в разработке новых технологий, но всегда проваливалась в их коммерциализации. Его вердикт звучал так: «Вы хотите молоко без коровы».

Согласно Грэму, причина отставания России, которая никуда не делась и сегодня, — это неблагоприятная социоэкономическая среда: слабая защита прав собственности, отсутствие политической конкуренции и независимой правовой системы. Это фундаментальные факторы, необходимые для того, чтобы частный интерес и инициатива трансформировали общество и улучшали качество жизни в стране, зависимой от исчерпаемых природных ресурсов. Как раз сейчас, в момент, когда российские граждане сталкиваются с дефицитом бензина, а нефтегазовые компании самостоятельно закупают системы ПВО, особенно трудно не заметить масштаб упущенных за эти 10 лет возможностей для роста.

Разные индикаторы указывают на стагнацию экономики России последних 10–15 лет. Несмотря на успехи отдельных компаний, доля исследований и разработок в российском ВВП практически не изменилась с 2010 года. Также остаются низкими позиции России в Глобальном индексе конкурентоспособности талантов, особенно в плане их привлечения и развития.

Свежие попытки количественно оценить экономический эффект от внедрения ИИ в российских отраслях начинается с оценки того, насколько неэффективно ресурсы используются на макроэкономическом уровне и как сильно этот тренд усугубился начиная с 2022 года.

В то время как ChatGPT или DeepSeek стремительно трансформируют бизнесы, российские разработки в сфере ИИ, вроде GigaChat, пока выглядят как нишевые инструменты, ориентированные только на внутренний рынок и особенно госсектор. Отсутствие качественного и инклюзивного экономического развития отражается на фондовом рынке России: его капитализация как отношение к ВВП в 2020 году была на уровне 45%, по сравнению с 80% в Китае и 195% в США.

Россия не единственная страна с подобным диагнозом. Так, в 2010-х экономика Ирана переживала бум технологического сектора. Западные санкции поначалу создали преимущество для местных компаний и инвесторов, готовых принять на себя риски инноваций в консервативной политической среде. Иранская экономика наполнилась локальными версиями «уберов» и «амазонов».

Но коммерческие успехи и быстрый рост закончились экспроприациями бизнесов элитами, приближенными к власти. Инноваторы, лишенные возможности защитить свои права в суде или потребовать беспристрастной работы госорганов, умерили амбиции или ушли из бизнеса. Суверенный бум оказался скоротечным: здоровая институциональная среда могла бы превратить успешных инноваторов в новых технологических лидеров и состоявшихся предпринимателей, но они оказались лишь источником обогащения для тех, кто находился у власти.

Исторические аналогии остаются лишь аналогиями, но важная роль институциональных ограничений, защищающих граждан от произвола государства и связанных с ним элит, бесспорна. Академические исследования подтверждают: наличие институтов, гарантирующих права собственности и верховенство права, выступает фундаментом устойчивого экономического и технологического роста. В то же время политические режимы, где рычаги управления сосредоточены в руках узкого круга лиц, даже если получают в свое распоряжение технологические новшества от собственного бизнеса и науки, неизменно провоцируют деградацию и технологическую стагнацию, подрывая саму волю общества к прогрессу.

Так же как залежи нефти под землей не гарантируют наличия дешевого бензина, технологический прогресс не конвертируется автоматически в рост уровня жизни. Ведь универсальная амбиция инноваторов повсюду в мире одна и та же — изменить экономический уклад, а значит — перераспределить политический капитал от старых элит в свою пользу. Пока в России невозможно последнее, то невозможно и появление российского OpenAI.