Скоро исполнится десять лет с тех пор, как Россия с гордостью объявила, что откроет военно-морскую базу в Судане и станет одной из держав, контролирующих Красное море. За это время в Судане несколько раз сменилась власть, прошла гражданская война, сама Россия стала воюющей страной, а в мире разворачивается кризис судоходства не только в Ормузском проливе, но и в самом Красном море.

Базы все нет, но и проект ее официально не похоронен. Россия пытается вести в Африке и в Судане собственную игру, приспосабливаясь к своему нынешнему статусу частичного изгоя. Я как бывший российский дипломат на этом направлении наблюдал всю историю с самого начала, и мне очевиден непоследовательный и даже авантюрный характер российской политики в этой стране, как и во многих других государствах африканского континента.

За свежими примерами этой непоследовательности далеко ходить не нужно. С 24 августа текущего года США добивались в Совете Безопасности ООН решения расширить действие оружейного эмбарго с суданского Дарфура, на который оно распространяется с 2005 года, на всю территорию страны. Москва сделать этого не позволила, заявив, что «не допустит даже намека на расширение ограничений».

20 сентября советник президента США по Африке Массад Булос отметил, что Вашингтон не признает правительство, стоящее за суданской армией, и поддерживает с ним контакты лишь как с фактической властью, но не более того. Через пять дней на полях Генассамблеи ООН глава российского МИД Сергей Лавров показательно встретился с Мохи эд-Дином Салемом — министром иностранных дел того самого правительства, — дав понять, что Москва рассматривает его в качестве полноправного представителя суданского государства.

Если судить по этим действиям, то может показаться, что Россия наконец выбрала сторону в суданской гражданской войне. Но на деле это не так. На каждом повороте суданской истории последних лет Кремль лишь реагирует на происходящие там события — и всякий раз с опозданием.

То же самое касается и последних шагов Москвы на суданском направлении — она просто в очередной раз встала на сторону того, кто стал выглядеть победителем. Как бывшему российскому дипломату в Хартуме (2014–2018) мне этот паттерн внешнеполитического поведения Кремля хорошо знаком.

Обещать — не значит построить

Российско-суданских отношений как таковых нет и никогда не было. Скорее можно говорить лишь о личных отношениях российского лидера Владимира Путина с очередным суданским правителем. За последние девять лет Кремль был вынужден договариваться на высшем уровне как минимум с тремя разными людьми: президентом Омаром аль-Баширом, которого свергли в 2019 году, потом — с его бывшим сподвижником Мухаммадом Хамданом Дагло, известным под прозвищем Хемедти, командиром «Сил быстрого реагирования» (СБР), созданных на базе бандформирований «Джанджавид» (геноцид неарабского населения Дарфура — их рук дело), и, наконец, с председателем Переходного совета Судана, генералом Абд аль-Фаттахом аль-Бурханом, против которого в апреле 2023 года Хемедти поднял мятеж и которого в сентябре 2026-го отказался признавать Вашингтон.

Каждое потрясение в Судане обнуляло все, о чем высокие стороны договаривались до него. Из-за этого Москве приходилось начинать отношения с очередным узурпатором власти с чистого листа.

Сложности ситуации добавляло то, что компании Евгения Пригожина добывали в Судане золото, за что в 2020 году подпали под американские санкции, а в 2023-м — под европейские. Кремль к тому времени оказался в суданской гражданской войне одновременно по обе стороны баррикад. Однако российские подходы никогда не выглядели попыткой балансировать между противоборствующими сторонами, а напоминали скорее растерянность и непонимание, как действовать дальше.

Понятно, что такие метания на суданском направлении только мешали многолетним планам Москвы создать военно-морскую базу на Красном море, в первых переговорах об открытии которой мне довелось участвовать еще во время дипломатической службы в Хартуме в 2017 году. С тех пор прошло почти 10 лет, но дальше разговоров этот вопрос так и не продвинулся — в Порт-Судане по-прежнему нет ни одного российского причала и ни одного российского моряка.

Две армии одного диктатора

Москва начинала переговоры о базе в Судане тогда, когда страной еще правил Омар аль-Башир, пришедший к власти в результате обыденного для Африки государственного переворота в 1989 году — в итоге он правил 30 лет. В начале 2000-х он подавил восстание в Дарфуре руками лояльных ему арабских конных ополчений, известных под собирательным наименованием «Джанджавид» (араб. «джинны верхом, или дьяволы на лошадях») и действовавших с демонстративной жестокостью. За это в 2009 году Международный уголовный суд выдал ордер на его арест — первый в истории на действующего главу государства, — а в 2010-м добавил к обвинению геноцид.

Одного из полевых командиров тех ополчений, отличавшихся наибольшей кровожадностью, звали Мухаммад Хамдан Дагло. Из-за своей неуместно моложавой внешности он получил ироничное прозвище Хемедти. Прямого аналога в русском нет, но грубо с арабского можно перевести как «Мухаммадёнок» или «мой маленький Мухаммад». В 2013 году аль-Башир назначил Хемедти главой созданного на базе «Джанджавида» проправительственного парамилитарного формирования, известного сегодня как Силы быстрого реагирования (СБР).

Логика у дряхлеющего диктатора была простая. Регулярная армия рано или поздно свергла бы президента — как когда-то поступил он сам, чтобы захватить власть. Поэтому, пытаясь обмануть судьбу, аль-Башир завел себе другую армию — которой должна была бояться первая. Спойлер: в 2019 году его свергли обе, договорившись между собой.

Об отношениях между суданскими силовиками и государством вообще следует сказать отдельно. В 2015 году я как-то ехал по служебным делам из российского посольства в местный МИД. Дорога проходила мимо большого комплекса зданий Министерства обороны, которые в тот момент были окружены многочисленной толпой. Я остановился — люди стояли так плотно, что проезжая часть была фактически перекрыта. Манифестанты вели себя агрессивно, поэтому я решил, что это, скорее всего, какие-то оппозиционеры, выступающие против властей.

После разговора с несколькими из демонстрантов выяснилось, что все они были действующими суданскими военнослужащими, которых не взяли на войну в Йемен, начатую тогда против хуситов панарабской коалицией во главе с Саудовской Аравией. Эр-Рияд нанимал за большие деньги военных в других арабских странах, включая Судан, — и аль-Башир активно их поставлял. Но брали далеко не всех, и толпа пыталась добиться от собственного правительства права быть проданными в качестве наемника иностранному государству. Суданское же правительство, оптом торгующее своими гражданами, вело на саудовские деньги собственную игру, одаривая заветными контрактами лишь тех, в чьем обогащении и расширении чьего боевого опыта оно было заинтересовано.

Настолько явный цинизм в отношениях между властью и армией не оставлял ни одной из сторон поводов доверять друг другу. Поэтому каждая из них всегда руководствовалась лишь собственными, очень узко понимаемыми интересами. Стоит ли удивляться, когда эти же подходы суданские руководители распространяют на отношения со своими внешними партнерами, включая Россию?

Золото для президента

В ноябре 2017 года аль-Башир прилетел в Сочи. «Мы давно мечтали об этом визите», — сказал он Путину, что, судя по всему, было чистой правдой. Согласно стенограмме Кремля, дальше он отметил: «Мы нуждаемся в защите от агрессивных действий США», — и предложил «обсудить использование военных баз в Красном море».

В те же дни компания M-Invest Евгения Пригожина получила, по данным Минфина США, концессии на разведку суданского золота. Ее суданская дочка Meroe Gold была зарегистрирована летом того же года. Региональным директором обеих стал Михаил Потёпкин, прежде работавший в петербургской «фабрике троллей». О том, почему этот золотопромышленник из пригожинской «фабрики троллей» имел в Хартуме большее влияние, чем штатные российские дипломаты, я подробно писал в статье «Блеск крови на суданском золоте».

В целях экономии и увеличения прибыли добыча на месторождениях Meroe Gold велась самыми примитивными методами с использованием дешевого — фактически рабского — труда сотен местных жителей. Несмотря на опасное применение ртути, суданским работникам не предоставлялись никакие средства защиты. По доходившей до меня информации, многие из них получали тяжелые химические отравления и даже умирали.

M-Invest, разумеется, не оплачивала лечения и не предоставляла компенсаций семьям умерших. Суданцы, пытавшиеся протестовать против произвола россиян, подвергались жестоким преследованиям со стороны ЧВК «Вагнер» при молчаливом попустительстве правоохранительных органов режима аль-Башира.

Наиболее резонансный из подобных случаев произошел близ поселения и одноименного месторождения золота Абу Хамад в штате Река Нил. В 2017 году там вспыхнул крупный протест против российских золотодобытчиков и устроенных ими экологических загрязнений. Подавляя его, наемники ЧВК «Вагнер» расстреливали манифестантов из автоматов.

Официальный Хартум не только не мешал истреблять собственных граждан, но и приложил все усилия, чтобы скрыть информацию об этом и других подобных происшествиях. Из неофициальных данных я узнал, что только одних убитых при стрельбе у Абу Хамад было не менее 73 человек, включая детей. То есть Россия, регулярно обвиняющая европейские страны в преступлениях колониализма прошлых веков, сама вела себя в Судане в XXI веке немногим лучше.

Согласно документам, попавшим к OCCRP и Le Monde, M-Invest платила миллионы долларов компании Aswar Multi Activities, которой управляла суданская военная разведка. Администрация президента страны при этом отказалась от положенной государству 30-процентной доли в ряде проектов в пользу пригожинского Meroe Gold. Самолеты российских золотодобытчиков летали под военным сигнальным кодом и не подлежали отслеживанию, что не было бы возможным без покровительства на самых верхних этажах суданской власти.

Чтобы добиться всего этого, Кремлю оказалось достаточно купить в Судане лишь одного человека. Но у той эффективности была оборотная сторона — она также закончилась вместе с этим же человеком. А ничего, что пережило бы его, российскими наемниками в Судане построено не было. Подробнее о том, как была устроена и чем занималась путинская дипломатия в Судане, я подробно писал в своей книге «Реквием по Востоку».

В апреле 2019 года на фоне многотысячных уличных протестов суданские генералы, включая Хемедти, свергли своего президента. Аль-Башир, которого Путин за полтора года до этого торжественно принимал в Сочи, оказался под арестом. С падением его режима обнулились все достижения кремлевской дипломатии в Судане — и Москве пришлось начинать все с чистого листа.

Мимо обоих стульев

Формально после госпереворота власть в Судане перешла к председателю Переходного совета генералу Абд аль-Фаттаху аль-Бурхану. Хемедти стал его заместителем.

Можно понять растерянность российских властей в то время. Моя четырехлетняя командировка в Хартум завершилась за считаные месяцы до переворота. Но в многочисленных справках, докладах и шифртелеграммах, которые мы готовили для Москвы, имя аль-Бурхана не упоминалось. Это был абсолютно ничем не примечательный суданский военный.

В отличие от хорошо знакомого по связям с пригожинской ЧВК Хемедти, аль-Бурхан выглядел котом в мешке. Никто не понимал, кто он и за кого он, включая, подозреваю, даже его самого — столь неожиданно для всех он оказался во главе крупного африканского государства. С одной стороны, он был формальным главой государства, с другой — никому не известной фигурой.

Неудивительно, что на первых порах в путинской системе внешнеполитических координат — и ультраперсоналистской, и слишком конформистской одновременно — такому человеку не нашлось места. Поэтому в Кремле еще долгое время продолжали фактически вести дела с оставшимся во власти после аль-Башира Хемедти, но формально (в том же ООН, например) поддерживать Переходный совет аль-Бурхана.

Тогда, похоже, никто не видел в этом проблемы. Проблема обозначится позже, в 2023 году, когда оба персонажа начнут открыто воевать друг против друга. Однако в начале 2020-х возможность конфликта между ними не выглядела очевидной.

В июле 2020 года Минфин США внес M-Invest и Meroe Gold в санкционный список, написав в релизе, что эти компании служили прикрытием для российской ЧВК «Вагнер» в Судане и «разрабатывали планы подавления протестующих, добивавшихся демократических реформ». В феврале 2023-го Евросоюз тоже добавил Потёпкина и Meroe Gold в свой санкционный список — за «серьезные нарушения прав человека, включая пытки и внесудебные казни». В июле того же года их санкционировала и Британия.

На этом новостном фоне в ноябре 2020 года правительство России (по проекту, разработанному Минобороны и МИД РФ) предложило Путину одобрить соглашение о размещении пункта материально-технического обеспечения флота на Красном море — и президент, разумеется, это предложение принял. В декабре соглашение было подписано.

По нему Россия получала право держать в Порт-Судане до 300 военных или гражданских специалистов и одновременно до четырех кораблей, включая атомные. Срок соглашения составил 25 лет. Участок берега с причалами Судан передавал России в безвозмездное пользование — то есть Москва не должна была платить Хартуму за базу.

Однако уже в 2021 году эта конструкция начала рушиться. Подписи под соглашением, как позже обратили внимание журналисты, были сделаны в разное время и в разных местах. Суданскую поставили в Хартуме еще 23 июля 2019 года — уже от имени Переходного совета, через три месяца после свержения аль-Башира. А российскую — в Москве 1 декабря 2020 года. В июле 2021-го Путин внес соглашение на ратификацию в Госдуму — и буквально одновременно Хартум объявил о его пересмотре. Документ, мол, разрабатывался еще при прежнем режиме без учета актуальных национальных интересов и суданским парламентом не утверждался.

В октябре того же года аль-Бурхан и Хемедти разогнали гражданскую часть суданского правительства, остававшегося последним противовесом все сильнее конкурирующим между собою силовикам. Каждый из них взял курс на присвоение себе всей полноты власти.

В Москве продолжали делать вид, что ничего не происходит. Замминистра иностранных дел Михаил Богданов в интервью «Интерфаксу» объяснял, что тема российской базы в Судане — «компетенция военных», а у тех якобы «все идет в штатном режиме». Мои источники в российском МИДе уже тогда осторожно поясняли, что, несмотря на публично объявленные принципиальные договоренности, у Кремля оставался ряд невыполненных обещаний перед суданцами (прежде всего в военной сфере), с которыми аль-Бурхан напрямую увязывал создание российской базы. Обещания эти касались якобы прекращения поддержки Хемедти и выстраивания более тесных отношений с Переходным советом.

23 февраля 2022 года Хемедти прилетел в Москву на восемь дней. Его самолет, по данным The New York Times, также привез в подарок российскому руководству груз золотых слитков. Застав в Москве начало российской агрессии против Украины, Хемедти публично заявил, что «Россия имеет право действовать в интересах своих граждан». Остававшийся в Хартуме аль-Бурхан никаких заявлений о начале российско-украинской войны в те дни не сделал. Ответ на вопрос о наиболее предпочтительном партнере в Судане показался Кремлю очевидным.

В феврале 2023 года в Хартум прилетел Лавров, чтобы встретиться по отдельности с аль-Бурханом и Хемедти. По итогам визита он заявил, что пересмотр соглашения о базе завершен и документ теперь ждет лишь ратификации суданским парламентом. Произнося эти слова, министр, конечно же, знал, что никакого парламента в Судане на тот момент уже не было. И, возможно, даже догадывался, что через пару месяцев его собеседники начнут стрелять друг в друга.

Победителей не осуждают

15 апреля 2023 года СБР Хемедти напали на армию и Судан провалился в тяжелейшую гражданскую войну, которая продолжается до сих пор. Основным триггером стало нежелание Хемедти передать свои отряды СБР под общее армейское командование, на чем в качестве формального главы государства настаивал аль-Бурхан.

Сперва бои развивались в пользу Хемедти. Используя фактор внезапности и опираясь на заранее сформированные отряды, СБР быстро установили контроль над значительной частью Хартума и другими крупными городами в центре страны. Регулярная армия оказалась застигнута врасплох.

Аль-Бурхану пришлось отступить к стратегическим объектам и отдельным военным базам, оставляя боевикам целые кварталы. Казалось, что дни законного правительства сочтены. Через границы Судана во все стороны хлынули многотысячные потоки беженцев — в Египет, Чад, ЦАР, Южный Судан, Эфиопию.

Однако к концу 2023 года обстановка начала меняться. Армия перегруппировалась и стабилизировала фронт. Переходный совет закупил новое вооружение — прежде всего ставшие популярными боевые беспилотники.

Ставка на удары с воздуха себя оправдала. Дроны и авиация последовательно уничтожали склады боеприпасов и колонны техники мятежников. Бойцы Хемедти тоже начали применять беспилотники и даже развернули ПВО против правительственных аппаратов, но ресурсов у СБР оказалось значительно меньше, чем у армии.

Кремль в той войне изначально оказался на стороне, которую выбирал не сам. Выбор еще в 2017 году сделал Пригожин, которому было выгоднее иметь дело с президентом аль-Баширом и его сподвижником Хемедти, обеспечивающим золотодобычу. В апреле 2023 года CNN показала, что ЧВК «Вагнер» снабжает СБР оружием через ливийского фельдмаршала Халифу Хафтара. В августе того же года Пригожин погиб. Его вооруженные структуры переформатировали в подконтрольный Минобороны России «Африканский корпус».

В Судане от пригожинского наследия осталась лишь вывеска. По оценкам независимых исследователей, речь сегодня может идти не более чем о нескольких сотнях бойцов. Иными словами, единственный инструмент, которым Пригожин делал для Путина всю его «суданскую политику», исчез вместе с ним — а кроме него у Кремля в этой стране больше ничего не было.

7 марта 2024 года Москва впервые заговорила в Совбезе ООН о готовности «суданского правительства» (аль-Бурхана) к компромиссу и призвала «другую сторону» (Хемедти) ставить национальные интересы выше «личных амбиций». На следующий день Россия воздержалась при голосовании за резолюцию о перемирии на время Рамадана, которое было невыгодно правительственной армии, отбивавшей в то время у СБР пригороды Хартума — своей оставленной больше полугода назад столицы.

С тех пор каждый следующий шаг Кремля на суданском направлении шел почти след в след за движением фронта. В конце апреля замглавы МИД РФ Михаил Богданов — тот самый, который в 2021-м объяснял, что база в Порт-Судане не его компетенция, — сам приехал в этот город и заверил, что Россия признает Переходный совет законным представителем суданского народа. За неделю до этого в Москве принимали Ахмада Муфаддаля — главу суданской разведки из правительства аль-Бурхана, через которого, по данным Sudan Tribune, российская сторона предложила суданской армии «неограниченную качественную военную помощь».

21 октября 2024 года СБР сбили над Северным Дарфуром грузовой Ил-76, летевший из Порт-Судана в осажденный Эль-Фашер с грузом для армии, и опубликовали фотографии паспортов погибших членов экипажа: двое россиян и трое суданских военных. Журналисты Reuters по данным авиатрекинга установили, что этот самолет до ноября 2023 года перевозил грузы СБР через Чад, а с декабря переключился на обслуживание армии.

18 ноября 2024 года состоялось первое сольное российское вето в Совбезе ООН в поддержку Переходного совета — против британского проекта резолюции о прекращении огня в Судане. Один из дипломатов в Совбезе, говоривший с AFP на условиях анонимности перед голосованием, заметил, что Россия «заметно сблизилась» с лагерем аль-Бурхана. Сам аль-Бурхан в тот же день официально приветствовал решение Кремля, а через три недели и. о. главы его МИД лично поблагодарил российского посла Андрея Черновола за то, что Россия якобы «сорвала крупный заговор с целью иностранного вмешательства».

По данным ООН на октябрь 2026 года, в Судане насчитывается около 11,3 миллиона вынужденно перемещенных граждан — это больше, чем беженцев и внутренне перемещенных лиц из Украины, вместе взятых. Погибших — более 150 тысяч. 26 октября 2025 года после полутора лет осады СБР взяли Эль-Фашер, столицу штата Северный Дарфур. Управление ООН по правам человека задокументировало более шести тысяч убийств за первые три дня и не менее шестидесяти тысяч за три недели.

США тогда официально признали происходящее в Дарфуре геноцидом — уже вторым за 20 лет (после первого в начале 2000-х). Осуществляли его все те же самые бандиты из «Джанджавид», называемые теперь СБР, которых Кремль долгое время считал своими главными партнерами в Судане. В те самые дни, когда боевики Хемедти вырезали жителей Эль-Фашера, правительство аль-Бурхана передало Москве новое предложение о военно-морской базе.

К 2026 году армия отбила Хартум и большую часть Кордофана — и Россия встала стеной против расширения оружейного эмбарго. Российские объяснения в Совбезе обезоруживают своей откровенностью. Почему, мол, никто не поднимал вопрос об эмбарго в 2023 году, «когда СБР угрожали захватить Хартум»? Не потому ли, что сегодня «правительство и его вооруженные силы имеют бесспорное преимущество на земле»?

Иными словами, Москва не стесняясь признает, что Кремль готов поддерживать лишь того, кто может победить и без его поддержки, плывя по течению в ту сторону, в какую выносят обстоятельства. Вопрос лишь в том, кто направляет то течение, по которому плывет российский курс.

Право нерешающего голоса

В феврале 2024 года посол России в Судане Андрей Черновол объяснял, что Судан «пока не смог завершить» ратификацию соглашения о военно-морской базе «в связи с роспуском парламента». Год спустя глава суданского МИД Али Юсеф, стоя в Москве рядом с Лавровым, рапортовал, что «Судан и Россия достигли взаимопонимания по соглашению о российской военно-морской базе». В ноябре 2025-го тот же Черновол заявил: «С учетом нынешнего военного конфликта движение по этому вопросу пока приостановлено».

В следующем месяце The Wall Street Journal перечислила основные положения нового суданского предложения: те же 25 лет, те же 300 человек, те же четыре корабля, включая атомные и так далее.  Предложение 2025 года полностью повторяет проект соглашения от 2020-го. За пять лет с этой бумагой не произошло абсолютно ничего — поменялись только люди, ее подписывавшие и комментировавшие.

В том же декабре 2025 года, по данным Sudan Tribune, аль-Бурхан на встрече с наследным принцем Саудовской Аравии Мухаммедом бин Салманом заверил Эр-Рияд, что план российской базы заморожен, и пообещал держать его в таком состоянии столько, сколько потребуется.

Если источники одного из наиболее авторитетных суданских СМИ не врут, то складывающаяся картина не слишком лестна для Кремля. Разговоры о столь желанной военной базе на Красном море суданцы будто достают из широкого кармана своих джалябий (арабская длинная рубашка до земли), когда нужно поторговаться с западными странами, и тут же прячут обратно, когда их одергивают из Эр-Рияда.

Точно так же торговал обещаниями о создании базы еще аль-Башир, приезжавший к Путину в Сочи. Так же торговал ими Хемедти, возивший в Москву золото в расчете на поддержку Кремля для победы в гражданской войне. Так же торгует ими сейчас и аль-Бурхан, ведущий игру между Москвой, Вашингтоном и Эр-Риядом. Похоже, ни один из суданских правителей не был настолько глуп, чтобы всерьез выполнять обещанное Москве.

С 2022 по 2024 год Судан исправно воздерживался при голосовании в ООН по всем резолюциям Генассамблеи ООН по Украине. 24 февраля 2025 года он проголосовал против обеих — и европейской, и американской. В декабре того же года — против резолюции о возвращении украинских детей (в сомнительной компании всего лишь 12 стран). Даже Египет и Саудовская Аравия — те, кто сейчас реально вооружает суданскую армию, — воздержались.

Иными словами, в последние годы Хартум голосует за Москву жестче, чем его собственные спонсоры, — надо полагать, закрывая тем самым все свои расчеты с Россией. И делает это самой дешевой валютой в международной политике — своим голосом в ООН, где этот голос ничего не решает. Однако Кремль, судя по всему, готов принимать к оплате даже эту валюту, поскольку пространство для маневра в Судане у него драматически сократилось.

Армию аль-Бурхана сегодня вооружают и поддерживают Египет, Саудовская Аравия, Турция и Иран — за этим столом уже тесно и без России. СБР покровительствуют Эмираты — главный хаб для обхода санкций как против России, так и против Судана, включая торговлю золотом.

Для России встать окончательно на сторону армии — значит вступить в конфронтацию с Абу-Даби. Остаться на стороне СБР тоже нельзя, потому что те проигрывают. В итоге в суданской войне Кремль оказывается в роли младшего партнера в чужой коалиции, который способен лишь сдать в аренду российское право вето в Совбезе ООН.

Основные причины провала российских планов по созданию суданской базы найти несложно. База задумывалась не как продолжение политики России в Судане, а как очередной шаг в противостоянии с Западом. Два госпереворота и одна большая гражданская война смешали планы Кремля. К каждому виражу суданской истории он опаздывал на несколько шагов. И это не было невезением. Это было закономерным результатом замены государственных отношений персональными при неэффективном коррумпированном руководителе.

Сегодня очевидно, что российская база в Порт-Судане не появится, пока в стране идет гражданская война. Эр-Рияд и Вашингтон этого не допустят, а аль-Бурхану прежде всего нужны именно они, а не Москва.

Не появится российская база и после войны. Победившая армия будет в первую очередь расплачиваться с Каиром, Эр-Риядом и Анкарой, которые давали оружие. Россию в лучшем случае поблагодарят очередной по-арабски цветистой телеграммой за использование права вето. А само обещание российской базы на Красном море переживет, скорее всего, еще не одного суданского правителя.

Ссылка, которая откроется без VPN, — здесь.