У российской войны есть два языка. Один — официальный. На нем говорят президент, Министерство обороны, телевидение, школьные учителя и ведущие патриотических концертов. В этом языке есть «герои», «долг», «защита Родины», «новые территории», «борьба с нацизмом», «преемственность поколений» и «память о Великой Отечественной». Он устроен так, чтобы нынешняя война выглядела продолжением большой исторической миссии.

Но есть и другой язык. Он не предназначен для телевизора и парадов. На нем говорят на войне и рядом. В нем есть «обнуление», «расцинковка», «отношение», «красная зона», «передок», «мясо», «негативный статус». Это язык внутреннего опыта войны. Он возникает там, где есть необходимость описывать то, что происходит непосредственно вокруг, без цензурирования и табуирования, предлагаемых властями.

Именно этот язык стал предметом моего с коллегами антропологического исследования. Его материал — несколько тысяч писем российских военнослужащих и их родственников в аппарат Татьяны Москальковой, которая до апреля этого года занимала пост уполномоченного по правам человека в РФ. Как многое, что поручено делать в России государственным айтишникам, хранилище писем уполномоченной по правам человека оказалось плохо защищено, многие тысячи документов попали в руки журналистам, а от них — ученым.

Люди пишут внутрь системы. Они ищут справедливости у того же государства, которое отправило их самих или их родных на войну. В этом смысле материал напоминает советский жанр «писем в ЦК». Советская публичная жизнь была цензурирована, но письма в партийные и государственные инстанции часто позволяли увидеть то, что не попадало в газеты: реальные страхи, жалобы, представления людей о справедливости. Письма к омбудсмену в современной России выполняют похожую функцию. Это не антивоенная публицистика. Это голос людей, которые часто сохраняют лояльность, но требуют от власти выполнения обещаний.

Родина кинула

Число писем уже само по себе говорит о масштабе проблемы. Жалоб на несправедливость на войне больше, чем жалоб на несправедливость где-либо еще. Война стала главным источником нарушений прав, с точки зрения самих российских граждан. Эти граждане чаще всего не спорят с войной как таковой. Они спорят с тем, как государство распорядилось ими после того, как они согласились на эту войну.

Краткая формула этих писем проста: Родина кинула. Авторы писем не обязательно считают себя жертвами режима в привычном оппозиционном смысле. Многие из них приняли логику государства. Если страна ведет войну, значит этические вопросы уже решены где-то наверху. Человеку остается выполнить свою часть договора.

Именно как договор эта война и воспринимается значительной частью ее участников. В письмах почти нет привычного пропагандистского языка о «нацистах» и «бандеровцах». Украина часто вообще не называется. Есть «противник», «враг», «та сторона», «соседняя страна», иногда иронически «братская страна». Центральный конфликт писем разворачивается не между российским солдатом и Украиной, а между российским солдатом и собственной Родиной.

Человек идет на войну, потому что у него есть долги, бедность, дети, отсутствие перспектив, желание «поправить денежные дела». Государство предлагает ему, как он считает, выход из тяжелого положения — причем выход с честью. Не просто заработок, а заработок на благо родины, приправленный героизмом. Контракт обещает деньги, должность, отпуск, выплаты семье. К нему может прилагаться «отношение» — бумага, где написано, что человека берут в конкретную часть на конкретную позицию: водителем, поваром, санитаром, инженером, оператором дрона.

Но дальше оказывается, что почти ничто из этого не обязательно. Должность не гарантирует реальной службы по специальности. Водителя могут превратить в участника штурмов, санитара — в пехотинца, человека с обещанным тыловым местом — в расходный материал на передовой. Контракт на год на деле оказывается бессрочным. Отпуск становится предметом торга с командиром и взяток. Раненых не обязательно лечат. Возвращение из плена означает не реабилитацию, а отправку назад на худших условиях. Война не отпускает.

Договорная война

Первая и главная жалоба — невозможность уйти из войны. Даже самые лояльные авторы писем, даже те, кто признает право государства вести войну, не согласны воевать бессрочно. Здесь проходит принципиальная граница между официальным культом Великой Отечественной и реальным восприятием нынешней войны ее участниками и семьями.

В одном письме жена мобилизованного прямо возражает против сравнения с 1941–1945 годами. Та война, говорит она, была войной за выживание народа, за защиту собственной территории. Нынешняя — война за интересы государства на «новых территориях». Хорошо, наши мужья и сыновья пошли эти интересы защищать. Но им обещали конкретный срок. Почему государство не выполняет обещанное?

Это один из самых важных выводов исследования. Для официальной пропаганды нынешняя война так же священна, как Великая Отечественная. Но для большинства ее участников это договорная война. Не в том смысле, что она лишена патриотического чувства, а в том, что патриотический язык не отменяет оплаты по счетам и исполнения договора.

Вторая важнейшая тема — превращение человека в «мясо». Это слово широко используют сами участники и их родственники. И это не про жестокость противника, а про цинизм и беззаконие собственных командиров.  Командир, часть, база данных, военная прокуратура, ФСБ и Минобороны оказывается для солдата не меньшей угрозой, чем противник.

Другое ключевое слово здесь — «обнулить». В политическом русском языке последних лет «обнуление» связано прежде всего с конституционной операцией, позволившей Владимиру Путину заново считать президентские сроки. Во фронтовом языке «обнулить» означает убить своего — расстрелять, отправить на заведомо смертельное задание, довести до смерти. «Задвухсотить» — сделать «двухсотым», убить на поле боя. «Обнулить» — это про смерть от своих. Есть и возвратная форма: «обнулиться», то есть покончить с собой, когда своя сторона довела человека до этого.

Письма полны страшных подробностей превращения в мясо и обнуления: угрозы убийством или расстрелом без суда, холодные и сырые ямы без пищи и воды, гранаты с вынутой чекой, прикрученные к человеку скотчем. Но страшно не только само насилие. Страшно и то, зачем оно.

Российская армия на фронте предстает не только как военная, но и как экономическая машина. Человек подписывает контракт, на его карту приходят большие по меркам российской провинции деньги — миллион рублей, два миллиона. После этого он попадает в систему, где эти деньги становятся объектом охоты.

Из писем складывается картина воюющей армии как коррупционной системы, где нижестоящий постоянно платит вышестоящему за шанс выжить — отложить штурм, получить более безопасную позицию, попасть в отпуск, добиться лечения, не быть отправленным туда, откуда почти не возвращаются.

В письмах встречаются истории о том, как у солдат забирают банковские карты, выбивают в том числе пытками и угрозами пин-коды и получают доступ к счетам. Деньги снимаются даже после того, как человек пропал или погиб. Родственники видят, что со счета исчезают суммы, но не могут понять, кто ими распоряжается. Есть практика, которую сами авторы писем называют «грабежом мертвых»: с тел погибших собирают телефоны, разблокируют их, получают доступ к банковским приложениям. Даже смерть не останавливает экономику вымогательства.

Геймификация войны

На войне человек получает позывной — не просто военный знак, а кличку: Киллер, Бандит, Косой, Кривой, Гугл, Движок. Это одновременно язык двора, тюрьмы и компьютерной игры. Имя, фамилия, отчество, гражданский статус исчезают. Человек — это только позывной. Родственники жалуются не на Иванова Ивана Ивановича, а на командира с позывным. Найти такого человека, привлечь его к ответственности, установить формальную цепочку командования почти невозможно.

Например, в базе «Алушта» содержатся сведения о воюющем: позывной, статус, происхождение. Живой может иметь «активный статус», убитый — «негативный статус». Родственникам фактически сообщают не человеческую судьбу, а статус объекта в системе. Не «ваш муж погиб», а «негативный статус», не имя, а позывной. Война начинает выглядеть как интерфейс игры, хоть в ней участвуют не игровые персонажи и аватары, а реальные люди. 

Отдельная категория — бывшие заключенные, которых называют «вэшниками» по букве «В» в базе. Они жалуются на дискриминацию: им обещали амнистию и равные права с другими военнослужащими, но равенства нет. Если обычный военнослужащий пропадает и тело не достали, он может получить статус БП — без вести пропавшего, это сохраняет выплаты семье на какое-то время. Если пропадает «вэшник», его легче записать в СОЧ (самовольное оставление части), то есть фактически в дезертиры. Тогда выплаты прекращаются. Даже внутри армии, превращающей людей в расходный материал, сохраняются иерархии «расходности».

Еще один пласт — конвейер людей для войны. Вовсю работает институт частных вербовщиков и система квот, которая напоминает откупную повинность людьми. Государственным учреждениям, регионам, организациям спускаются ожидания: нужно сдать определенное количество мужчин. Дальше начинается поиск тех, кого можно уговорить, обмануть, купить, вытолкнуть.

В ход идут долги, алкоголь, бедность, низкий социальный статус, психическая уязвимость. В письмах омбудсмену появляются истории о людях с выраженными интеллектуальными нарушениями, о тех, кто плохо понимает, что подписывает, о вербовщиках, получающих деньги даже за такого контрактника.

Это объясняет, почему война так тесно связана с социальной периферией. В письмах разворачивается картина бедной России: отсталые регионы, многодетные семьи, пустующие деревни, тюрьма, долги, пьянство, домашнее насилие, нехватка мужчин, низкий статус женщины без мужа и угроза ей же в лице мужа, который пьет и бьет.

Для кого-то из них отправка мужчины на войну действительно может выглядеть временным облегчением: деньги есть, а опасный человек далеко. Но письма к Москальковой показывают другую сторону этой логики: когда мужчина не возвращается, когда денег нет, когда тело не отдают, когда его записывают в СОЧ, семья обнаруживает, что даже этот аморальный выигрыш был иллюзорным.

Особенно важны письма женщин — жен, матерей, дочерей. В 2025 году Москальковой регулярно писали родственницы мобилизованных. Они пытались вытащить тех, кого мобилизовали еще в 2022 году и кто до сих пор не может уйти с фронта.

Есть письма о мужчинах, которым сильно за 50: их мобилизовали до наступления предельного возраста, но теперь, когда возрастной предел для военной службы по мобилизации уже пройден, их все равно не отпускают. Есть, например, письмо 15-летней девочки, которая просит вмешаться, потому что ее мобилизованному папе угрожают «обнулением», если он не подпишет контракт.

Это не антивоенный протест в привычном смысле слова. Эти женщины не обязательно требуют остановить войну. Они требуют вернуть конкретного мужа, сына, отца; выполнить обещанное; признать незаконность лишения своих близких свободы; дать им отпуск; вернуть тело; не записывать погибшего в дезертиры.

Путь назад

Один из самых мрачных разделов писем касается тел погибших. Российское государство оказывается поразительно безразличным к телам собственных солдат. Понятно, что война дронов делает эвакуацию тел опасной, но письма показывают не только техническую трудность, а равнодушие. Тело могут не достать. Человека могут объявить без вести пропавшим. Могут записать в «сочники». Могут привезти цинковый гроб, но родственники не уверены, что внутри их близкий, и часто оказывается действительно так.

Из этих опасений возникло мрачное слово «расцинковка» — вскрытие цинкового гроба. Еще в 2022 году оно почти не встречалось в военных чатах, в 2023-м появлялось редко, а теперь стало массовым. Родственники требуют расцинковки и ДНК-тестов, потому что знают: тела путают. Бывают случаи, когда семья хоронит человека, а потом видит его в списке пленных или он возвращается живым. Но в документах он уже стерт, и восстановить его личность оказывается чрезвычайно трудно.

Война производит не только физическую смерть, но и бюрократическую смерть. Человек может быть живым физически, но мертвым в документах. Может быть мертвым, но числиться без вести пропавшим. Может погибнуть, но быть записанным в СОЧ, что лишает семью выплат. Может вернуться из плена и попасть не домой, а в «карантин» — специальное место под Москвой, где бывших пленных допрашивает ФСБ, где они находятся без связи с родственниками, а затем нередко снова отправляются на фронт.

Сюжет с пленными особенно показателен. Возвращение из плена в общечеловеческой логике должно означать спасение — госпиталь, реабилитацию, отпуск, встречу с семьей. В логике российского государства оно означает подозрение.

Бывший пленный — не жертва, а потенциально виновный. В письмах появляется фигура «куратора от ФСБ» — опасного персонажа, который задерживает людей в карантине, подозревает их в контактах с Украиной. Даже лояльные авторы писем начинают ненавидеть ФСБ не как абстрактный репрессивный орган, а как конкретную силу, мешающую вернуть человека домой.

В разводе

Из жалоб военных и их семей Москальковой складывается гнетущая картина. Российское государство пытается вести долгую войну, опираясь на представление о лояльном, терпеливом, готовом к жертве большинстве населения. Но письма показывают, как внутри этого большинства рождается практическое знание о государстве, которое обманывает: с этой Родиной нельзя заключать контракт. Она обещает, но не выполняет. Она призывает, но не защищает. Она платит, но и позволяет отнять деньги. Она называет героем, но превращает в мясо. Требует верности, но сама не признает обязательств.

Один из авторов писем формулирует это так: лучше, когда я и Родина находимся «в разводе». В этой фразе больше политической антропологии, чем во многих официальных опросах. Родина в российской культуре мыслится как мать, жена, семья. Но здесь она становится бывшей. Воюющие пятый год мобилизованные с горечью замечают, что те, кто вовремя бросил родину — уехал от мобилизации в Армению или Казахстан и присылают фотографии мирной жизни, — возможно, были правы.

Это знание особенно опасно для власти накануне возможной новой мобилизации. В 2022 году многие еще могли верить обещаниям государства или воображать себе ротации или временный характер мобилизации. К 2025 году, судя по письмам, про опасность «контракта с Родиной» знают уже слишком многие. Это знание не обязательно превращает людей в ярых противников войны, но оно подрывает готовность присоединяться к ней добровольно.

Антивоенная критика говорит: война преступна по отношению к Украине и разрушительна для России. Письма с фронта говорят другое: государство преступно даже по отношению к тем, кого оно само считает своими. Эти тезисы не противоречат друг другу, но второй доходит до тех, до кого первый часто не доходил.

Официальная пропаганда может объявить внешнюю критику русофобией. Может назвать эмигрантов предателями, независимых журналистов — иностранными агентами, украинцев — врагами и нацистами, Запад — источником всех бед. Но гораздо труднее объяснить письмо жены, которая спрашивает, почему мужа не отпускают после обещанного срока или отбирают его деньги, или письмо матери, требующей вернуть тело, письмо дочери, которая боится, что отца «обнулят». Или письма солдат, которые просят защитить от собственных командиров.

Письма к омбудсмену — это не политический манифест и не протестная программа, это архив обиды. Именно поэтому словарь войны, который антропологи извлекают из таких писем, важен не меньше, чем статистика потерь или карты фронта. Мы наглядно наблюдаем, как разрушается вера в государство и в войну, на которую оно позвало не через политическое прозрение и не через сочувствие к Украине, а через личный опыт обмана.

Ссылка, которая откроется без VPN, — здесь.