В строгом соответствии с гороскопом, предсказавшим на 10 мая 1941 года день всемирно-исторического значения, заместитель фюрера Рудольф Гесс сел в Аугсбурге в специально подготовленный для одиночного полета «Мессершмидт Бф 110Е» и направил машину в сторону Британских островов. Над Шотландией у него кончилось топливо. Гесс, опытный летчик Первой мировой, перевернул самолет кабиной вниз и выпрыгнул с парашютом — но не для того, чтобы сдаться, как шутили потом в Рейхе («Улетел коричневый волнистый попугайчик, просьба вернуть в Рейхсканцелярию»). Персонаж экзотический даже по меркам гитлеровского окружения, Гесс думал, что ему удастся договориться о прекращении войны с британской «партией мира», а конкретно — с герцогом Гамильтоном, тоже летчиком, побывавшим на берлинской Олимпиаде 1936 года и там познакомившимся со многими важными наци.

Парашютисты из путинского Совбеза пока не сыплются с небес ни на Шотландию, ни на Бранденбург, ни на пригороды Вашингтона. Но сигналы о готовности к переговорам, формальным и неформальным, поступают в последнее время из Москвы с необычной интенсивностью. Иные из них вроде бы даже не предполагают участия в переговорах собственно Кремля, собственно Владимира Путина — по крайней мере, так поняли в еженедельнике The Economist послание миллиардера Андрея Мельниченко, вынесенное на обложку последнего номера. Пусть и в завуалированной форме, договариваться предлагается, по мнению редактора журнала, с «элитами, имеющими собственные интересы» в России.

Британцы, на которых свалился из-под облаков Гесс, так и не выяснили, санкционировал ли его рейс Гитлер. В Берлине от неудачника — Гамильтон никаких переговоров вести не стал, а сдал нежданного гостя властям — быстро отреклись. Сейчас историки в основном считают, что Гесс действовал по собственной инициативе и что британские спецслужбы не заманивали его в капкан. Просто эксцентричный эзотерик выдумал себе британскую «партию мира», с которой можно договориться о разделе сфер влияния: Гитлеру — континентальная Европа, Британии — ее заморская империя.

На самом деле, если такая партия и существовала в 1930-е, к 1941-му возобладали взгляды Уинстона Черчилля: с Гитлером договариваться нельзя, потому что нет никакой гарантии, что, получив свою долю по мирному договору, он не захочет вскоре большего. Не обнадеживали британцы и немецких оппозиционеров — даже если бы им удалось скинуть Гитлера, германский имперский ресентимент грозил воскреснуть снова, как после Версаля; угрозу Британии несли не столько нацисты, сколько германский суверенитет. Германию следовало разгромить.

В статье Мельниченко много говорится о суверенитете России, который нужно признать, чтобы в мире воцарились безопасность и предсказуемость. Интересно, что при этом «король азотных удобрений» ссылается на опыт веймарской Германии. «Прочный мир не может быть заключен с просителем, — пишет Мельниченко, — потому что проситель не вполне ответственен за свои решения. Никакая сделка, заключенная при таких обстоятельствах, не приведет к стабильному миру, а только к временной паузе между фазами конфликта». Почему речь о Веймарской республике, а не о пост-гитлеровской Германии? Ну, потому что «Россия не побежденная держава с развалившейся властью».

Сквозящая и в тексте Мельниченко, и в сопровождающих статьях The Economist надежда на договоренности на уровне прагматичных российских «элит», которым не нужны война и нестабильность, вероятно, имеет под собой больше почвы, чем безумная надежда Рудольфа Гесса, что расово близкие англосаксы предпочтут договориться, а не воевать до конца. О том, что Западу надо вбить клин между Путиным и российскими «элитами», в частности миллиардерами, часто можно прочесть и у западных политологов, и у российских оппозиционеров.

Есть же в России более рациональные люди, чем Путин, настроенный воевать до победы, что бы на самом деле ни происходило на фронте и в очередях за бензином? И разве у Запада не общие интересы с этими рациональными людьми, озабоченными в первую очередь сохранностью своих активов и будущим детей? Не предлагал ли им еще недавно Запад и то и другое?

Да только сомнения в договороспособности «суверенной» России — хоть с Путиным, хоть без него — пока преобладают, как преобладали в Британии 1941 года сомнения в возможности прочной договоренности с любыми немцами: с Гитлером, с инакомыслящими в его окружении, с его открытыми противниками.

Даже Дональд Трамп, рассуждавший поначалу, что денежные, рациональные интересы непременно возобладают и приведут к миру, похоже, в этом разуверился. А для политиков, в меньшей степени полагающихся на материальные стимулы, без ответа все эти годы остается вполне практический вопрос: куда в случае «элитного договорнячка» девать неизбежный российский ресентимент — за что воевали? Можно ли позволить богатеям воткнуть армии нож в спину ради сохранности капиталов?

Такие настроения уже сейчас, когда перспективы «договорнячка» даже еще не наметились, можно увидеть в «патриотических» телеграм-каналах. Пусть большинство устало от войны и просто хочет нормальной жизни, как будто ничего не было, — но ведь и в 2013 году казалось, что большинство настроено мирно и эгоистично, а как всего год спустя праздновали аншлюс Крыма, как взлетели реальные, не нарисованные рейтинги Путина.

В какой России неизбежный ресентимент был бы более опасен — в проигравшей и выдавленной, по выражению Мельниченко, на периферию западного мира, или в «суверенной», сохранившей самостоятельность решений относительно и Запада, и Китая — то есть в России оптимального мельниченковского сценария? Если проводить честные параллели с обложенной данью, но суверенной Веймарской республикой и разбомбленной, раздавленной, оккупированной пост-гитлеровской Германией, — при суверенитете опаснее.

Черчилль отвергал любые переговоры с немцами еще до вступления в войну США и СССР — рассчитывая, конечно, что те будут в войну втянуты, но не имея на этот счет твердых гарантий и потому рискуя, как в казино. А чем, собственно, рискуют нынешние максималисты-черчильянцы — тем, что Путин начнет ядерную войну, которой пугает и Мельниченко? После четырех с лишним лет нарушения всех путинских красных линий в эту угрозу уже мало кто верит. И пока сохраняется перспектива поражения России в войне на истощение, эти максималисты — вроде покойного Линдси Грэма или даже канцлера Германии Фридриха Мерца — не видят особого смысла в содержательных переговорах.

Не говоря уж о том, что, если на твоем парашюте написано «элита» и «суверенитет», политики — в отличие, может быть, от потенциальных партнеров по бизнесу — испытывают скорее соблазн тщательно тебя допросить, а затем поместить в одиночную камеру в Шпандау, отстроив снесенную после смерти Гесса тюрьму, чем соблазн провести взаимовыгодные переговоры. А в западных странах переговоры мимо политиков не проведешь — и мы уже видели в 2022 году, что лидеры готовы оттолкнуть даже лучших друзей-лоббистов, если видят угрозу безопасности своих стран.

Стоит ли с надеждой вчитываться в тексты вроде мельниченковского, рассматривая их как признак «элитного» брожения? Стоит ли, с другой стороны, сбрасывать такие тексты со счетов как санкционированные режимом вбросы, попытки построить новые каналы неформальной коммуникации? Задумываться над обоими этими вопросами имеет смысл, только если найден ответ на главный вопрос — о том, как при любом «договорном» варианте Европа могла бы обезопасить себя от российского ресентимента, неизбежного во всех сценариях, кроме однозначно, триумфально победного для Путина. Мельниченко же, к примеру, такого ответа не предлагает, а почему-то постулирует, что суверенная Россия, построенная по лекалам крупного российского бизнеса, сама с собой разберется посредством некоего не описанного в деталях политического процесса.

Но после всего случившегося за последние 12 лет — кто ж поверит хоть ему, хоть даже и потенциальному парашютисту из Совбеза?

Ссылка, которая откроется без VPN, — здесь.