Китай заметно усилил присутствие в Афганистане после возвращения талибов к власти. Стратегия не ограничивается экономическим и дипломатическим давлением: Пекин экспериментирует с новыми форматами взаимодействия и применяет гибкий подход, избегая чрезмерных обязательств перед другой стороной. Обменявшись с Афганистаном послами, Китай де-факто признал нынешние власти, но при этом с правовой точки зрения сохранил пространство для маневра.

Такая тактика позволяет Китаю спокойно заниматься нормализацией отношений с талибами, сдерживать угрозу уйгурского сепаратизма, а также шаг за шагом интегрировать Афганистан в свою систему региональной безопасности и инициативу «Пояс и путь». И все это без масштабных инвестиций и военного вмешательства в происходящее.

Введение

15 августа 2021 года, после вывода американских войск из Афганистана, талибы вошли в Кабул. Всем международным игрокам пришлось оперативно адаптироваться к новой политической реальности. И Китай тут исключением не стал.

На протяжении многих лет Пекин придерживался линии, отраженной в заявлении ШОС 2005 года: он настаивал на очерчивании временных рамок военного присутствия в Афганистане США и их союзников¹. Нельзя сказать, что Китай был полностью готов к столь стремительному уходу Вашингтона. Но по сравнению с другими странами он оказался в куда лучшем положении — в частности потому, что после прихода талибов к власти не стал закрывать посольство в Кабуле и сворачивать работу дипломатов. Китай решил не только поддерживать с «Талибаном» формальные и прямые контакты, но и активно взаимодействовать с афганским обществом в целом. При этом китайская сторона начала адаптировать свои подходы к соседу, учитывая особенности движения «Талибан».

Активное участие Пекина в афганской политике после ухода американцев обусловлено его собственными национальными интересами. Китайские эксперты обращают внимание на две основные составляющие. Первая — устранение возможных угроз со стороны Афганистана (китайцы считают, что в прошлом им уже приходилось с ними сталкиваться)². В центре внимания — ситуация в Синьцзян-Уйгурском автономном районе КНР, большую часть населения которого составляют мусульмане. Второй фактор — желание Китая защитить свои экономические интересы в Центральной Азии, которые он тщательно отстаивал в последние десятилетия. Для этого, уверены китайские власти, с режимом талибов нужно сотрудничать³.

Пекин готов взаимодействовать с любыми силами, удерживающими власть в Афганистане или даже в отдельных его частях. Главное, чтобы это способствовало стабильности на границах и достижению стратегических целей КНР. Учитывая это, Китай в последние два десятилетия коммуницировал и с США⁴, и с двумя президентами уже не существующей Исламской Республики Афганистан — Хамидом Карзаем и Ашрафом Гани⁵, и с талибами⁶. И неизменно представители КНР обходили стороной идеологические и политические вопросы, которые могли бы помешать этим контактам.

Вот и после падения Кабула Китай принял тот факт, что талибы стали единственной жизнеспособной политической силой, и в своих попытках развития связей с соседом исходит исключительно из текущих афганских реалий. Поэтому для анализа политики Пекина важно понимание того, чего талибы ждут от Китая и в какой мере готовы с ним сотрудничать, а не наоборот.

Поддержание связей с Афганистаном

Адаптация Китая к реалиям афганской политики обусловлена сохраняющимися проблемами в сфере безопасности. Вскоре после возрождения «Талибана» на юге и юго-востоке тогдашней Исламской Республики Афганистан, созданной в 2004 году и функционировавшей при поддержке США, Китай восстановил контакты с движением (в этом Пекину помог Пакистан)⁷. В 2008 году китайская сторона переосмыслила взгляд на американскую войну против терроризма, сместив фокус своего внимания на деятельность уйгурских вооруженных группировок. Открытие Китайско-пакистанского экономического коридора (КПЭК) в рамках инициативы «Пояс и путь», запущенной в 2013 году, усилило беспокойство Пекина относительно региональной безопасности. В первую очередь китайскую сторону волновала ситуация вдоль путей КПЭК, которые особенно часто подвергались нападениям в пакистанской провинции Белуджистан⁸. В этих условиях Китай стал последовательно углублять контакты со всеми акторами, влияющими на ситуацию в районе действующих и потенциальных транспортных коридоров. И это неизбежно привело к расширению взаимодействия с талибами.

В период переговоров США с талибами при первой администрации Дональда Трампа Китай стремился выстроить каналы взаимодействия как с движением «Талибан», так и с правительством Ашрафа Гани. Представители талибского офиса в Дохе неоднократно получали приглашения посетить Китай. Хотя Пекин официально не подтверждал эти визиты, о них сообщали афганские, пакистанские и западные СМИ⁹.

При этом, взаимодействуя и с президентом Гани, и с талибами, Китай не пытался заменить США в роли гаранта безопасности в Афганистане. В основном речь шла о дипломатической активности. Постепенно, после 2014 года, тактика становилась все более напористой: китайская сторона провела несколько раундов диалога с талибами, а также содействовала созданию в Дохе, Кабуле и Пекине каналов связи между «Талибаном» и правительством Гани¹⁰.

Эти усилия не принесли мира в Афганистан, но позволили Китаю наладить прямое и устойчивое взаимодействие с талибами, в том числе по вопросам противодействия уйгурским вооруженным группировкам. При этом Пекин предлагал собеседникам экономические стимулы, и именно на этом фундаменте стали базироваться отношения с «Талибаном», когда тот вернул себе власть.

Параллельно с этим Китай ограниченно сотрудничал с правительством Гани — например, в инфраструктурной и образовательной сферах. Китайская сторона обучала афганских гражданских и военных специалистов, а также выделяла стипендии студентам из соседней республики¹¹. Такие образовательные и культурные обмены помогли Пекину подготовить как афганцев со знанием китайского, так и китайских специалистов, владеющих дари и пушту. Кафедры изучения этих двух языков открылись в целом ряде ведущих университетов КНР, что позволило организовать подготовку экспертов-афганистов.

Новые реалии

После возвращения талибов во власть в августе 2021 года Китай стал еще более активно участвовать в афганских делах, причем эта деятельность теперь заметна не только в городах, но и в сельских районах. Китайские граждане начали активно посещать Афганистан с различными целями — как туристы или, скажем, как потенциальные инвесторы¹². Ключевыми задачами Пекина стали мониторинг внутренних процессов в Афганистане, анализ системы управления при талибах, баланса власти внутри движения и экономических потребностей страны, оценка рисков и возможностей для КНР.

По сравнению с другими державами Пекин намного внимательнее относится к новым политическим реалиям Афганистана. Представителей талибов не раз приглашали в КНР, давая им возможность лично ознакомиться с китайской моделью развития и управления. При этом во время визитов китайская сторона целенаправленно подчеркивала уважение к культурным и религиозным практикам талибов, в том числе к традиционной одежде и кулинарным предпочтениям: талибов кормили халяльной едой и водили в мечети.

Не в последнюю очередь они функционируют в стране именно для внешней публики: чтобы уменьшать беспокойство по поводу уровня религиозной свободы мусульман в условиях коммунизма. Кроме того, в таких городах, как Кашгар и Хотан (оба — в Синьцзяне), Китай построил небольшие торговые центры и пешеходные улицы с этническим и исламским культурным колоритом — и теперь показывает их исламским делегациям как наглядный пример этнического разнообразия и мирного сосуществования различных конфессий. Этот фактор Китай стремится использовать в том числе и в отношениях с талибами. При этом никаких условий для сотрудничества с ними Китай не выдвигал.

Дипломатическое взаимодействие

С 2021 года высокопоставленные представители КНР и «Талибана» встречались в разных странах по меньшей мере десять раз. В июле 2021-го, всего за месяц до захвата талибами власти, делегация под руководством сооснователя движения Муллы Барадара (ныне — первый вице-премьер Афганистана) посетила Тяньцзинь для переговоров с министром иностранных дел КНР Ван И¹³. Этот визит приобрел особое значение после возвращения талибов к власти. На той встрече Ван И в очередной раз озвучил давние опасения Китая насчет ситуации в сфере безопасности, особенно в отношении уйгурских боевиков¹⁴. Барадар пообещал, что талибы отнесутся к этим опасениям серьезно, а также создадут «инклюзивное правительство» и «будут уважать права женщин». Хотя последние два обещания так и не были исполнены, это не стало препятствием для дальнейшего взаимодействия — Китай предпочел не обращать на это внимания и принять афганские реалии такими, как их хотели представить талибы.

На следующей встрече с Ван И — в апреле 2022 года — Барадар вместе с и. о. министра иностранных дел Амиром Ханом Муттаки заверил, что талибы не позволят ни одной террористической группировке угрожать с афганской территории другим странам¹⁵. Отвечая на опасения Китая, талибы усилили контроль над теми уйгурами, которые живут в Афганистане¹⁶.

Показательно было и то, что в июле 2021 года Китай сменил спецпосланника по делам Афганистана — эта должность была учреждена в 2014 году для расширения дипломатических контактов с Кабулом. Значимый пост занял Юэ Сяоюн, который ранее был китайским послом в Катаре и Иордании. Такое назначение стало свидетельством тонкой настройки подходов Пекина к Афганистану после заключения дохийского соглашения между США и талибами, а также доказательством намерения Китая усилить координацию с Катаром по вопросам, связанным с Афганистаном.

Значимым фактором успешного развития китайско-афганских отношений стало то, что посольство КНР в Кабуле не прекращало работу во время переходного периода. Непрерывное дипломатическое присутствие позволило Китаю внимательно отслеживать внутреннюю динамику происходящего внутри «Талибана» и плавно адаптироваться к политическим изменениям в Афганистане. Что же касается афганского посольства в Пекине, то оно перешло под управление талибов в январе 2022 года, после отставки посла Джавида Ахмада Каема, уволившегося из-за полугодовой задержки зарплаты.

Кульминации же дипломатическое взаимодействие достигло в сентябре 2022 года: Китай стал первой страной, которая после прихода талибов к власти назначила нового посла в Афганистане (забавно, что на сайте посольства по-прежнему указано, что оно действует в «Исламской Республике Афганистан»)¹⁷. В свою очередь, в Китай в декабре 2023 года прибыл новый посол Ахмад Билал Карими¹⁸.

Иными словами, в мире найдется очень мало стран, которые настолько полноценно признали власть талибов в Афганистане и адаптировались к текущим реалиям.

Многосторонние механизмы

Адаптация Пекина к власти талибов проявилась и в активном вовлечении китайской стороны в многосторонние форматы диалога по Афганистану. Ряд встреч уже прошел в Пекине. Нередко в таких мероприятиях принимают участие арабские соседи Афганистана, например Катар, а иногда и крупные державы вроде США и России.

Заметной инициативой китайского МИДа стал Механизм диалога с соседями Афганистана, объединяющий шесть непосредственно граничащих с ним государств. Формат опирается на опыт процесса «Шесть плюс два», действовавшего под эгидой ООН в 1997–2001 годах¹⁹. В этом диалоге периодически участвуют и другие заинтересованные стороны, включая Россию и Индию. Такой многосторонний формат позволяет Китаю избегать конфликта интересов с другими влиятельными странами, вовлеченными в афганские дела.

Именно Китай первым позвал талибов на международное мероприятие высокого уровня: в октябре 2023 года их пригласили на Третий форум по международному сотрудничеству в рамках инициативы «Пояс и Путь»²⁰. Китай также выступал за участие талибов в других международных мероприятиях и форумах — например, заседаниях Совбеза ООН.

До прихода талибов к власти Пекин активно взаимодействовал по афганской проблематике с ЕС, странами Персидского залива, Индией, Великобританией, США. Однако после ухода американцев из Афганистана эти контакты оказались фактически заморожены (хотя в то же время взаимодействие с Катаром и Россией усилилось). Ограниченное сотрудничество с крупными державами — свидетельство того, что Китай теперь предпочитает взаимодействовать с «Талибаном» напрямую, прагматично оценивая его требования. Тем более что де-факто интересы Китая и упомянутых держав на афганском направлении расходятся.

Для КНР в центре внимания, как мы уже отмечали, находятся уйгуры. В то время как «Аль-Каида» и «Вилаят Хорасан» (ответвление «Исламского государства») в Афганистане за последние годы ослабли²¹, позиции уйгурских боевиков только укрепились²². Сегодня многие уйгуры состоят на госслужбе в Сирии²³ и, возможно, в талибском Афганистане. Для эффективной борьбы с исходящими от них угрозами Китай запустил еще один многосторонний формат — механизм сотрудничества и координации с Афганистаном, Пакистаном и Таджикистаном. Задача — укрепление безопасности границ посредством взаимодействия между военными и обмена разведданными²⁴.

Китай опирается на многосторонние механизмы — в том числе созданные по его инициативе — и при оценке запросов Афганистана насчет помощи в развитии и инвестиций. Так, в 2022 году на конференции в китайском Туньси собрались министры иностранных дел и другие высокопоставленные представители шести стран, непосредственно граничащих с Афганистаном, а также России²⁵. В ходе той встречи Пекин подтвердил готовность к дальнейшей поддержке Кабула (прежде всего на низовом уровне) и одновременно призвал китайские компании инвестировать в Афганистан²⁶. Особый акцент был сделан на стратегических проектах — разработке медного рудника Мес Айнак и нефтяных ресурсов в районе Амударьи. При этом китайская сторона увязывала перспективы вложений с ключевым условием: обеспечением приемлемого уровня безопасности на местах.

Адаптивная экономическая стратегия

Пекин прекрасно понимает, какого взаимодействия по вопросам торговли и инвестиций хотели бы талибы. Еще 19 августа 2021 года — спустя несколько дней после захвата Кабула — тогдашний пресс-секретарь дохийского офиса «Талибана» Сухейл Шахин заверил китайские СМИ, что новое руководство рассчитывает на масштабное экономическое сотрудничество с КНР²⁷. По его словам, талибы ожидали инвестиций китайских компаний в добычу природных ресурсов, участия КНР в восстановлении афганской экономики и открытия китайского рынка для афганских товаров.

Тем самым «Талибан» сформулировал ряд четких запросов к Китаю и задал рамки экономического диалога с Пекином. Обозначив приоритет китайских инвестиций и экспорта афганских товаров в КНР, талибы фактически повысили планку для установления плодотворного сотрудничества. Реакция Китая последовала не сразу: лишь в октябре 2024 года Пекин запустил процесс обнуления пошлин на все афганские товары.

Что же касается инвестиций, то они сосредоточены на проектах по добыче меди, газа и нефти — именно эти сектора талибы намерены развивать в первую очередь²⁸. Еще в мае 2008 года Китайская металлургическая корпорация (Metallurgical Corporation of China Ltd.; MCC) и Цзяньсийская медная корпорация (Jiangxi Copper Corporation Ltd.; JCC) заключили с тогдашним правительством Афганистана тридцатилетний контракт на разработку медного рудника Мес Айнак²⁹ стоимостью $4,4 млрд. Для управления проектом был создан филиал МСС — MCC Mes-e Aynak, однако с тех пор серьезного прогресса достичь не удалось.

Из-за сохраняющейся политической нестабильности в Афганистане Китай по-прежнему воздерживается от участия в крупномасштабных проектах. Тем не менее инвестиции остаются для Пекина одним из немногих эффективных инструментов взаимодействия с внутренней афганской политикой — за пределами символических жестов по признанию власти «Талибана» и дипломатических контактов. В этом смысле экономическое присутствие служит не только формой вовлечения, но и каналом влияния.

После возвращения талибов к власти и введения американских санкций против нового афганского режима китайские компании адаптировали свои модели работы. В частности, Пекин стремится сокращать сроки реализации проектов, минимизируя потенциальные потери в случае нового витка политической нестабильности. Кроме того, крупные корпорации создают более мелкие и формально независимые структуры либо передают проекты субподрядчикам, снижая санкционные риски.

Такая схема применялась, в частности, в рамках инициативы по разработке нефтяного месторождения в бассейне Амударьи. В целом этот проект показателен. По оценкам экспертов, запасы нефти там составляют 250 млн баррелей и есть перспективы обнаружения новых залежей³⁰. Еще в декабре 2011 года Китайская национальная нефтяная корпорация (China National Petroleum Corporation; CNPC) и афганская Watan Group³¹ заключили с правительством страны двадцатипятилетний контракт на разработку месторождения. В 2018 году его действие было приостановлено. В декабре 2023-го Синьцзянская среднеазиатская нефтегазовая компания (Xinjiang Central Asia Petroleum and Gas Co.; CAPEIC) подписала — уже с талибами — новое соглашение сроком на 25 лет. Сделка предполагала, что CAPEIC будет вкладывать по $150 млн ежегодно, а общие инвестиции в первые три года достигнут $540 млн³². Администрация талибов получила в проекте 20-процентную долю с возможностью ее увеличения до 75% — это явная уступка желанию талибов быть прямыми участниками и бенефициарами экономической деятельности КНР. Ожидалось, что инициатива приведет к созданию около трех тысяч рабочих мест³³ и станет крупнейшей инвестицией Китая в Афганистане при талибах.

Между изначальным контрактом и соглашением, заключенным с талибами, существовали принципиальные различия. Во-первых, компания CAPEIC существенно уступает CNPC по размерам. Во-вторых, она базируется в Синьцзяне и ориентирована прежде всего на Центральную Азию. В-третьих, CAPEIC сконцентрировалась на начальном этапе проекта, ограничив горизонт планирования первыми годами разработки. Наконец, режим талибов получил 20-процентную долю в проекте, став его непосредственным участником.

В июле 2025 года талибы расторгли соглашение с CAPEIC, обвинив компанию в невыполнении обязательств³⁴. Этот шаг, однако, не привел к ухудшению двусторонних отношений. Несмотря на досрочное завершение, проект показал стремление Китая к долгосрочному сотрудничеству с Афганистаном и его готовность адаптироваться к политической ситуации там.

Гуманитарная помощь как политический сигнал

Китайская гуманитарная помощь Афганистану при талибах также адаптируется к изменениям в стране, хотя стороннему наблюдателю заметить это непросто. Показателен отклик Пекина на землетрясения в Пактии в 2022 году (магнитуда 6,2) и в Герате в 2023-м (магнитуда 6,3). Хотя они привели к сопоставимым человеческим жертвам, на помощь пострадавшим в первом землетрясении китайские власти выделили 50 млн юаней (около $7 млн)³⁵, а во втором — 30 млн юаней (около $4,2 млн)³⁶. Кроме того, в первом случае еще $200 тысяч выделила компания MCC Mes-e Aynak, а во втором столько же перечислил Китайский Красный крест.

Сравнение этих двух эпизодов показывает, что объем китайской гуманитарной помощи может зависеть от внутриполитических раскладов в Афганистане. Провинции Пактия, Пактика и Хост считаются опорной базой сети Хаккани — влиятельной группировки, представляющей интересы одноименной семьи и связанных с ней племен. Сеть Хаккани тесно связана с «Талибаном». Более щедрая помощь после землетрясения 2022 года, по всей видимости, была призвана укрепить связи Пекина с этой фракцией. MCC Mes-e Aynak тоже воспользовалась ситуацией, чтобы наладить с сетью Хаккани более тесные отношения.

В свою очередь, Герат — второй по величине город Афганистана, населенный в основном таджиками, — не привлек к себе такого же внимания со стороны МСС, а китайское государство выделило на 40% меньше. Это продемонстрировало, насколько расчетливо действует Пекин при распределении гуманитарной помощи.

Будущее китайской стратегии приспособления

Адаптивный подход Китая в Афганистане основан на прагматичном принятии власти «Талибана». Пекин демонстрирует готовность учитывать исламские ценности талибов (и тут виден контраст с отношением к своим мусульманским общинам) и в целом принимать их модель управления как данность. Что же касается инвестиций, то КНР в последние годы делает ставку на небольшие краткосрочные инвестиционные проекты, лучше приспособленные к нынешней политической нестабильности.

В стратегическом плане такие проекты позволяют Пекину выстраивать рабочие отношения с руководством «Талибана», включая отдельные фракции движения, все лучше понимать внутреннюю динамику в структурах власти и постепенно налаживать контакты с местными общинами. Поддерживая присутствие на местах, Китай получает информацию об этнических и племенных структурах, их взаимодействии между собой, а также о географическом и инфраструктурном устройстве страны.

В целом китайская стратегия в Афганистане остается гибкой и адаптивной, но неизменно подчинена одной ключевой задаче — предотвращению укрепления антикитайских сил. Именно поэтому соображения безопасности продолжают занимать центральное место во всех китайских инвестиционных и гуманитарных инициативах.

Стремление Китая добиться благоприятных условий в этой сфере тесно связано с его стратегической целью, заключающейся в уничтожении уйгурских боевых группировок на афганской территории. Именно поэтому Пекин поддерживал «Талибан» на международных форумах, инициировал многосторонние форматы диалога с региональными игроками и приглашал талибов знакомиться с китайской моделью управления и развития.

На двустороннем уровне Китай постепенно увеличивает присутствие в Афганистане гражданских специалистов и поощряет поездки туда предпринимателей. Это позволяет Пекину одновременно отслеживать ситуацию на местах и выявлять эффективные способы достижения своих стратегических целей. Хотя объемы китайских инвестиций в Афганистан и помощи Кабулу остаются ограниченными, решения в этих сферах носят последовательный характер. В отличие от других крупных держав, Китай избегает вовлечения во внутренние конфликты, предпочитая использовать экономическое взаимодействие и гуманитарную поддержку как инструменты влияния и снижения рисков.

Инвестиции приносят ограниченную экономическую отдачу, но удовлетворяют потребности талибов и позволяют Пекину продвигать свои интересы в сфере безопасности. Той же логике подчинена и китайская гуманитарная помощь. Зачастую она направляется именно в те регионы, где ее эффект хорошо заметен для талибских властей, что способствует формированию позитивного образа Китая среди правящей элиты Афганистана.

При этом, поддерживая активное присутствие в Афганистане и постоянно адаптируясь к режиму талибов, Пекин сознательно избегает установления чрезмерно тесных связей. Он старается и не отворачиваться от противников «Талибана», и не провоцировать своими действиями жесткую реакцию США и их союзников на международной арене.