После четырех лет войны актуальнее всего звучит вопрос, закончится ли она в наступившем году мирным соглашением. Начиная с 2022-го только два года — первый и прошлый — прошли под аккомпанемент переговоров, но и они успели разочаровать. Вслед за привычкой к войне формируется привычка к переговорам, которые теперь кажутся такими же бесконечными, как сама война. И хотя переговорный процесс, возобновившись весной 2025-го, движется и ветвится, дотягивается до новых тем и меняет участников, появляется все больше оснований полагать, что он идет своей, отдельной дорогой, в то время как война идет своей.

Штабные переговоры

В 2022 году с первыми встречами российской и украинской делегаций в Минске и Стамбуле связывали надежду быстро откатить все назад, вернуть прежнюю жизнь, залечить свежую рану. В 2025-м появилась надежда на Дональда Трампа — героя со сверхспособностями. Но к 2026 году стало ясно, что прорыва не случилось. Процесс идет волнами, где каждая следующая катится чуть дальше предыдущей, но общее впечатление все равно остается, что все они откатываются назад в море.

Переговоры разделились на несколько треков — военный, политический, экономический, о территориях, о гарантиях безопасности. И, как любят говорить дипломаты, на некоторых направлениях есть подвижки.

Самым успешным выглядит военный. Здесь переговорщики начали действовать, как военные технократы: «Допустим, политики завтра договорились прекратить огонь, как мы это делаем». Существует множество чисто технических вопросов. На какие позиции отводить войска, куда технику, что происходит в серой зоне, кто и как наблюдает, что считать нарушением, — ведь редко удается остановить боевые действия в один момент.

Этот военный аспект cо стороны России, к удовольствию украинской стороны, вела делегация во главе с практикующим военным — адмиралом Игорем Костюковым, главой ГРУ, заместителем начальника российского Генштаба. Информации о деталях нет, но все сходятся на том, что эти переговоры были пока самыми предметными из всех. Однако успешность военного трека условна, как штабные учения: она имеет смысл, если будут другие договоренности.

Разговор об успехе

У Трампа свой переговорный процесс. Он договаривается о своей политической победе. Критика предшественника Байдена занесла Трампа в сторону обещания закончить войну, которая «при нем бы не началась». Так завершение украинской войны стало частью его личной программы.

Политической победой для Трампа будет прекращение боевых действий — лучше всего в этом году, до промежуточных выборов в Конгресс. Оно может состояться где угодно и быть чем угодно, кроме полного разгрома Украины, но чем ближе к текущей линии фронта, тем лучше.

Трамп страхует риски: он периодически возвращается к теме недоговороспособности сторон, прежде всего Киева, на случай проигрыша Украины, который тогда можно будет списать на ее неразумную неуступчивость. Параллельно американская администрация разворачивает силы для войны против Ирана. Она даже в случае минимального успеха затмит в новостях возможный провал украинских переговоров.

Чтобы завоевать политическую победу, Трамп давит и на Путина, и на Зеленского. Но Россия больше и меньше зависит от США. Поэтому давление Трампа асимметрично: от Зеленского уступить требуют чаще и жестче. Но вопреки аксиомам российской пропаганды про марионеточный режим, США никак не удается просто приказать Киеву выполнить определенные условия.

Эта беспомощность делит ряды российского режима, в том числе переговорную команду, на тех, кто считает, что Трамп действительно, bona fide, не может справиться с Зеленским, и тех, кто уверен, что просто не хочет и не прилагает достаточно усилий. Трещина соответствует колебаниям российского общественного мнения между «нашим» и «вражеским» Трампом.

Территории

Россия не соглашается на прекращение боевых действий без сдачи Украиной остатков Донецкой области, Украина — без гарантий безопасности, включающих четко прописанный механизм вступления гарантов в войну на ее стороне. По этим двум направлениям идут те самые политические переговоры, которые представители сторон называют трудными, напряженными и перед каждым раундом призывают не ждать новостей и прорывов.

Получить территории или города без боя, просто продиктовав свою волю, может только очевидный победитель. Поэтому Москве предпочтительнее получить их без сопротивления. На случай отказа Россия очерчивает вариант Б будущего контура победы: она все равно возьмет эти территории, если не на переговорах, то «вооруженным путем». Однако за это время территориальные требования могут увеличиться.

На поле боя Россия выступает недостаточно убедительно для того, чтобы украинские вооруженные силы, осознав неизбежность скорого разгрома, согласились бы отступить без сопротивления. В этом нет военной необходимости. Поэтому Россия пытается выиграть войну против гражданского населения больших украинских городов.

Впервые за годы войны их жители регулярно и надолго остаются холодной зимой без отопления, электричества, воды, канализации, транспорта, лифтов. То же касается украинского бизнеса. Терпение гражданских жителей истончается, местами случаются протесты, несмотря на их повышенную в военное время цену. Другой, более давний предмет недовольства — действия ТЦК. Однако все виды недовольства не конвертируются в требование к правительству капитулировать перед Россией.

Киев давно готов уступить территории по фактической линии соприкосновения без формального признания их принадлежности России. В нынешних переговорных волнах украинцы впервые всерьез касаются темы ухода из подконтрольных им частей Донбасса. По этому поводу из-за закрытых дверей доносится, что украинская сторона разделилась по этому вопросу. Одни, кого связывают с новым главой офиса президента Кириллом Будановым, считают, что терпение собственных граждан может иссякнуть и, не уступив сейчас, можно потерять больше потом. Другие, наоборот, настаивают, что добровольная сдача территорий врагу деморализует армию и общество и речь в итоге пойдет о гораздо больших потерях.

Киев пытается сшить из этих двух полотен одну позицию — найти способ вывести украинские войска из оставшихся частей Донбасса без полного российского контроля над ними. Украинская сторона предлагает американцам формат особой экономической (и политической) зоны под их управлением. Эта «нейтральная полоса» в Донбассе должна встать в один ряд с другими аналогичными достижениями США — Газой под управлением Совета мира и Зангезурским коридором между Азербайджаном и Нахичеванью (а заодно Турцией), отданным на 49 лет под управление консорциума с американским контролем и гордым названием «Маршрут Трампа».

Американской администрации этот подход может казаться смелым шагом к миру, но Москва на переговорах этим творческим подходом не вполне увлечена. Россия настаивает на признании там своего суверенитета и в качестве максимальной уступки говорит о том, что вместо армии туда войдет полиция и Росгвардия. Гуляет ветер, порхает снег. Идут двенадцать человек. И никаких международных миротворцев.

Остается американо-российская сторона переговорного треугольника, где Трамп, Уиткофф или Кушнер надеются сблизить украинский креативный и российский прямолинейный подходы. Продать России «зону Трампа» в Донбассе реально только в рамках большой экономической и политической сделки, выходящей за пределы вопроса территорий.

Гарантии

Параллельно с переговорами о территориях стороны обсуждают гарантии безопасности Украине. Разговоры о них Киев ведет с американцами и европейцами. Здесь американцы тоже отчитываются о прогрессе. Всплывшие 28 пунктов Анкориджа постепенно на этих украино-союзнических переговорах без России сократились до 20, чьей важнейшей частью являются гарантии. Они выглядят делом, которое касается Украины и Запада. Это приводит к очень смелым проектам военной помощи Киеву, превосходящим нынешнюю.

США договариваются с Киевом, как он будет творчески уступать территории, Киев договаривается с Европой о том, как сразу после прекращения огня в Украине разместят в качестве гарантий войска европейской коалиции желающих. С ними же и с Вашингтоном уточняют, в каком порядке и в какой исчисляемый часами срок западные союзники Украины вступят в войну, если Россия повторит вторжение.

При этом нет никаких свидетельств, что Москва готова принять демилитаризованную Ривьеру Трампа в Донбассе или подпишет мир, немедленным следствием которого будет размещение западных войск в Украине. Россия начинала вторжение под разговоры о том, что если не мы сейчас, то завтра там будут западные войска. Представить себе, что Путин подписывает мирное соглашение, после которого европейские и турецкие военнослужащие встают на Днепре и у Черного моря, все еще невозможно. Из российской столицы мы слышим ровно обратное: угрозы будущим «европейским интервентам», которые, ступив на украинскую почву, станут «законной целью».

Переговорный процесс идет так, будто Москва в обмен на прекращение войны и территориальные уступки дает западным странам карт-бланш на защиту оставшейся Украины. С Россией договариваются о прекращении огня в обмен на украинские территориальные уступки, а с Украиной — о тех же территориальных уступках в обмен на гарантии безопасности.

При этом не вполне ясно, кто и как сводит воедино эти две линии переговоров. Разговор идет словно бы в двух разных комнатах. Впрочем, так он зачастую и идет.

Экономика

Общая рамка для переговоров о гарантиях и об уступке территорий просматривается на политическом и экономическом уровне, выходящем за пределы украинского урегулирования. Сведением переговоров в одно на экономической платформе с российской стороны занимается спецпредставитель президента Кирилл Дмитриев.

Его задача — увлечь Трампа материальными выгодами перехода на российские позиции во время переговоров или отвлечь его от продолжения боевых действий параллельно с декоративными переговорами. Вопреки легенде о всестороннем прорыве в Анкоридже, Трамп и его команда не вполне поверили в обещанные золотые горы и свернули экономическую часть встречи после того, как Путин не согласился прекратить огонь.

Поэтому Дмитриеву приходится увеличивать размер золотых гор в надежде, что их блеск в конце концов ослепит Трампа и поможет продать мир на российских условиях — или возобновление сотрудничества без мира. От «а у нас есть редкоземельные металлы не хуже украинских» прошлой весны и «купим сотни боингов» прошлой осени российские переговорщики пришли к обещанию сделки тысячелетия на $14 трлн.

Сделка включает и возвращение активов американских компаний, и совместную добычу и транспортировку углеводородов, и восстановление Украины, и авиацию, и, разумеется, именной межконтинентальный мост через Берингов пролив. И все равно цифра в $14 трлн выглядит абсолютно фантастической. Это половина американского ВВП и шесть с лишним российских, два американских и почти сорок российских годовых бюджетов и в сотни раз больше, чем прибыль, которую все западные компании, вместе взятые, получали на российском рынке в год до войны (оценка The Economist — $ 30–50 млрд в год).

Наращивание Москвой суммы сделки до мифических масштабов свидетельствует, с одной стороны, об анекдотическом восприятии Трампа в Кремле, с другой — о том, что инвестиционная привлекательность России не вполне очевидно перевешивает потакание ее прихотям даже для нынешней команды в Белом доме.

Переговоры на экономическом треке идут между Москвой и Вашингтоном, в них не участвует ни Украина, ни Европа. Поэтому с их результатом возникает та же проблема, что и с территориальным и военным треками: как конвертировать потенциальную экономическую мегасделку в прекращение войны, если Россия и Украина смотрят на экономический сегмент переговоров по-разному.

Украинцы надеются, что Америка выкупает у России щадящее для нее и не постыдное для Запада завершение войны, а не просто преследует собственную выгоду. Проблема, однако, в том, что, судя по российским заявлениями, в Москве исходят ровно из противоположного: что в Америке преследуют прежде всего собственную выгоду, ради которой принудят Украину и Европу к сдаче на российских условиях.

Тогда экономические переговоры, в которых была надежда найти увязку для не сведенных друг с другом переговоров о территориальных уступках и гарантиях безопасности, сами начинают нуждаться в общей рамке, чтобы свести их с остальными треками.

Политика

Общей рамкой, где удастся согласовать все противоречия и связать все переговорные нити, были призваны стать политические переговоры по широкому кругу вопросов — что-то вроде большой политической сделки. Еще накануне полномасштабного вторжения Россия выставила требования, далеко выходящие за пределы российско-украинского спора, и до сих пор от них не отказалась. Уже тогда Украина была и целью, и средством для достижения чего-то большего.

После четырех лет и неисчислимых жертв войны результат в несколько тысяч квадратных километров выжженной безлюдной земли, даже приправленный формальным отказом Украины от вступления в НАТО, будет выглядеть жалко. Единственное, что может спасти положение Путина при невозможности прямо сейчас «вооруженным путем» захватить всю Украину, будет ее своего рода политический захват. К нему добавляется расширение предметов мирного соглашения далеко за украинские рамки —  так, чтобы оно выглядело общеевропейским и даже планетарным.

Вопросами политической победы и планетарного расширения на переговорах занимаются две компании, находящиеся друг с другом в отношениях конкуренции-сотрудничества, — президентская администрация, публично представленная помощником президента Юрием Ушаковым, и МИД РФ, представленный на переговорах замминистра Михаилом Галузиным под историческим надзором Владимира Мединского.

В это зонтичное направление собрано все, что осталось от экономики и обмена территорий на гарантии: от запрета на вступление в НАТО до письменного обещания России не нападать на Европу — или угроз нападать, если она себя неправильно поведет. Но главное, что находится в этой переговорной папке, — это смена украинского режима.

Фронтмен политического трека Галузин накануне женевского раунда переговоров даже повторил, что «Россия готова обсуждать возможность введения на Украине внешнего управления под эгидой ООН», хотя ей никто и не предлагал. Напротив, когда Путин впервые выступил с этим предложением в марте 2025 года — для убедительности с борта ядерной подлодки, на всякий случай оставшейся над водой у причала, — ни Трамп, ни генсек ООН Антониу Гуттериш, незадолго до того побывавший на саммите БРИКС в Казани, не стали даже прикасаться к диковинному замыслу. Идея по самым широким меркам выглядела цинично: сначала мы разрушаем страну, а потом говорим, что она не справляется. К тому же Трамп не большой энтузиаст ООН.

Возвращение к идее внешнего управления не только показывает, что верящий в собственный гений Владимир Путин не бросает своих даже самых абсурдных замыслов, но и демонстрирует конечную цель политической части украинских переговоров — смену украинского руководства.

После четырех лет ежедневного отождествления российских участников СВО с советскими защитниками родины, а Украины — с нацистским агрессором, затруднительно завершить войну даже с территориальными приобретениями, если в Киеве сохранится нынешняя демонизированная власть. Однако жертвы и унижения войны не усилили в Украине мифические пророссийские силы, а выдвинули на первый план тех политиков, кто готов продолжать сопротивление, а законы, регулирующие присутствие русского языка в официальной жизни, только ужесточились.

За четыре года обороны Украина превратилась в хорошо вооруженного и опытного противника без малейших сантиментов по отношению к РФ. Поэтому смена первого лица кажется Москве недостаточной, хоть и крайне необходимой для российского образа победы. Речь идет о нейтрализации украинской государственности в ее нынешнем виде в рамках более широкого соглашения по безопасности, где Украине предпишут новые «правила жизни».

А прописывание правил извне по сути и есть внешнее управление. ООН Москва добавляет не только для ауры международной законности, но и потому, что как член Совбеза будет держать в руках один из рубильников этого процесса.

Быть участником процессов внутри Украины и — шире — Европы и есть настоящая задача, поставленная перед политическим блоком на переговорах. Ровно на то же нацелено периодически всплывающее требование Москвы попасть в число стран — гарантов послевоенной украинской безопасности.

Россия тут мыслит будущее на манер кипрского урегулирования, где участники борьбы за Кипр — Греция, Турция и Великобритания — были записаны гарантами статус-кво с правом вооруженного вмешательства, а затем, когда на Кипре произошла попытка военного переворота, Турция на правах гаранта отправила войска и, по сути, аннексировала треть острова.

Пребывание в числе гарантов превратило бы Россию в карающий меч над украинским обществом, а при удобном стечении обстоятельств дало бы право на вооруженное вмешательство и дальнейшие аннексии. Подвешиванию меча должно предшествовать формирование тех самых правил, нарушение которых повлечет его падение на неразумные головы. Они занесены в перечень российских внутриполитических требований к Украине по вопросам языка, церкви, СМИ, истории войны и проведения выборов.

Как и на других переговорных треках, итогом политического урегулирования Москва видит не размежевание, после которого насытившаяся Россия отползает с добычей, а записанный на бумаге механизм дальнейшего вмешательства в украинскую политику. Начинать эту новую жизнь предлагается уже сейчас — с выборов, которые надо провести перед, а не после завершения войны. А уж по их итогам Россия решит, прекращать ли боевые действия.

Прорыв или расширение

В начале 2026 года война дается обоим участникам тяжелее, чем раньше. Не только украинские города надолго остаются без света, тепла и воды, но и российская экономика, а вместе с ней население, больше не могут гордиться тем, что санкции и боевые действия пошли ей только на пользу. Обе воюющие страны испытывают трудности с пополнением личного состава.

Миротворчество Трампа, в которое он, похоже, наигрался, теперь попадает в более благоприятную среду. С российской стороны признаки исчерпания принимают вид бюджетного дефицита, новых налогов, срезания гражданских бюджетов, военных сборов с бизнеса, роста цен, новых ограничений и репрессий даже для лояльных. В Украине — серьезного обсуждения территориальных уступок и проведения выборов до подписания мирного соглашения — вместе с референдумом об уступках России.

Однако российские переговорщики видят в украинской гибкости то, что Трампу наконец удалось продавить Зеленского и надо «дожать и добить», как Путин выразился год назад. Возникает эффект сообщающихся сосудов. Как только украинская позиция идет вниз под напором европейских просьб и американских требований, столбик российских требований поднимается вверх.

К тому же российское руководство разрешило себе произвольно ужесточать переговорную позицию после кампании об атаке на дворец Путина. Кампания провалилась, но выданное себе самим разрешение никто не отзывал.

В Украине многие опасаются, что если не обменяют сейчас уступки на лучшие из возможных для себя условия, то после завершения войны о ней забудут, как почти забыли о Боснии или Косово. Поэтому Киев жестко торгуется и включает в пакет и максимально возможную помощь для восстановления, и самые обязывающие гарантии, и вступление в ЕС.

Путин хоть и уверен, что ведет разговор с сильной позиции, исходит из того же, что и украинцы. В Москве вполне обоснованно подозревают, что за четыре года превратили войну в свой важнейший актив — в свою главную валюту, за которую надо получить как можно больше. Страх обесценивания этой валюты после завершения боевых действий подталкивает Россию к максимизации требований даже больше, чем Украину.

Российские переговорщики стараются набить мешок с товаром по полной — от новых территорий и изменения украинских законов до отступления НАТО к военным границам 1990-х и отмены всех санкций. Отправитель мешка (Москва, Кремль) все еще не может определиться, нужна ли ему вообще трансакция или еще немного — и он, подобно своему доверенному лицу, останется и с квартирой, и с деньгами. Путин опасается, что крах Украины может быть уже за углом, а он, не дождавшись совсем немного, подпишет сделку и спасет врага от неминуемой гибели, узаконив его существование на веки вечные.

В итоге на пятый год войны нити переговоров не сплетены в главное, ради чего их вообще ведут. Военная нить пока выглядит прочнее, но за нее можно потянуть только после того, как ее привяжут к территориальной. Соглашение о территориях в свою очередь зависит от успеха рамочных экономического и политического блоков, а там переговоры пока идут в разных комнатах.

Россия не собирается обменивать Украину на уступки — она хочет получить уступки вместе с Украиной. Это логика не извлечения корня, а сложения, не обмена, а приращения, не вместо, а вместе.

Путин тянет в ожидании прорыва на фронте или большой сделки, когда Трамп отдаст ему в обмен на уступки по Украине нечто большее, чем Украина. А если не отдаст, конфликт можно вывести за рамки украинского. Путину, не получившему своего после долгой кровопролитной войны, может оказаться проще спрятать провал в расширении конфликта, в его эскалации. Риск усугубляется тем, что его американский партнер по глобальным амбициям, не добившись заявленного величия, может пойти тем же путем. 

Ссылка, которая откроется без VPN, — здесь.