Российский рынок труда уже несколько лет живет в режиме жесткого кадрового дефицита. Несмотря на охлаждение экономики, безработица держится на рекордно низком уровне в районе 2%, а к 2030 году, по оценкам Минтруда, стране потребуется 10,9 млн новых работников. Только непонятно, откуда их взять в условиях быстрого старения российского общества.

Долгое время эту проблему смягчала массовая трудовая миграция из постсоветских стран — прежде всего из Центральной Азии. Но теперь и этот инструмент работает все хуже: у трудовых мигрантов появляются другие, более привлекательные направления для работы за рубежом, а российские власти постоянно ужесточают дискриминацию центральноазиатских мигрантов, пытаясь отвлечь общество от вызванных войной проблем.

В итоге всерьез обсуждаться начинают весьма экзотические способы решения кадровой проблемы, вроде централизованного завоза мигрантов из Индии, Африки и даже Афганистана, где рабочая сила якобы в разы дешевле. Однако эффективность таких методов на практике вызывает большие вопросы.

Двойной дефицит

В 1990-х и начале 2000-х годов число рождений в России резко снизилось из-за демографических волн и социально-экономического кризиса. Сейчас это снижение дает о себе знать особенно остро — на рынок труда выходят самые малочисленные поколения. Новых кадров появляется мало, и это в момент, когда многочисленные послевоенные когорты, наоборот, уходят на пенсию.

По данным Росстата, безработица в России уже несколько лет устойчиво держится на аномально низком уровне, ниже 2,5%. И продолжаться это будет как минимум до 2030-х годов, пока на рынок труда не начнут выходить относительно крупные поколения конца 2000-х — середины 2010-х. Хотя и тогда решение проблемы будет лишь частичным — доля пенсионеров к тому времени тоже вырастет.

Смягчить дефицит рабочих рук можно было бы с помощью традиционной трудовой миграции из Центральной Азии. За прошедшие десятилетия она не раз сглаживала для России негативные эффекты от демографических волн. Однако делать это все труднее.

Центральноазиатские мигранты становятся более разборчивыми в выборе стран для работы за рубежом. Россия с ее экономическим застоем, финансовой нестабильностью и западными санкциями теряет привлекательность по сравнению с другими рынками труда в Восточной Азии, Европе, Персидском заливе.

А в последние годы к экономическим трудностям добавились еще и политические. Несмотря на острую потребность экономики в притоке мигрантов, российские власти все активнее используют антимигрантскую риторику и ужесточают ограничения для выходцев из Центральной Азии. Политическая целесообразность затмевает экономическую: потребности рынка труда отходят на второй план, уступая желанию властей отвлечь внимание общества от проблем, вызванных войной с Украиной. Но совсем игнорировать экономику тоже невозможно, поэтому бизнесу предлагают перейти на новые миграционные модели, вроде централизованного завоза работников из дальнего зарубежья.

Прелести оргнабора

В качестве новых стран — поставщиков рабочих рук чаще всего обсуждают Индию, Бангладеш, некоторые страны Африки и даже Афганистан. Необходимость переключиться на них объясняют тем, что для России слишком рискованно зависеть от импорта трудовых ресурсов из небольшого количества государств Центральной Азии. А организованный набор мигрантов из дальнего зарубежья подается как более управляемый способ пополнения рабочей силы.

Однако такие рассуждения не учитывают, как устроена экономика найма. Действительно, изначальная цена рабочих рук в Бангладеш или Индии может быть значительно ниже, чем в Узбекистане или Таджикистане. Но потоки из Центральной Азии встраиваются в российский рынок труда децентрализованно, что обеспечивает их высокую гибкость. Условный рабочий из Таджикистана обычно способен самостоятельно оплатить дорогу, найти жилье через диаспору и быстро выйти на объект в секторе с высокой текучестью (стройка, ЖКХ, доставка).

Потоки из дальнего зарубежья, напротив, требуют организованного набора и масштабного административного сопровождения, поскольку миграционные связи, каналы найма и доверие к направлению формируются годами.

Отсюда вырастает фундаментальное противоречие: низкий уровень доходов в стране-доноре вовсе не означает низкой стоимости труда для российского работодателя. Канал миграции из визовых стран жестко привязан к сложным и негибким бюрократическим процедурам вроде квотирования, когда размер квоты выдаваемых разрешений на работу устанавливается на год и не поспевает за потребностями рынка труда.

Есть и дополнительные сложности. Чтобы нанять условную бригаду рабочих или швей из Индии, руководству предприятия в условиях нестабильности нужно на год вперед оценить свою потребность в кадрах, дождаться одобрения лимитов правительством, оплатить перелет, нанять переводчиков, организовать языковую подготовку и обеспечить обособленное проживание. Вся эта бумажная волокита, включая оформление документов, экзамены и риск потери вложенных средств при срыве контракта, ложится на бизнес.

Для малого и среднего бизнеса такая финансовая и административная нагрузка становится непреодолимым барьером. В результате организованный завоз оказывается рентабельным лишь для ограниченного числа крупных инфраструктурных проектов и госкорпораций, где приоритет — управляемость поставок рабочей силы, а бюджет позволяет абсорбировать высокие совокупные издержки. Поэтому на практике дальнее зарубежье может лишь ограниченно дополнять потоки из ближнего зарубежья, а не заменять их.

Эффект «Крокуса»

Еще менее убедительно звучат заверения властей, что переход к трудовой миграции из условного Таджикистана к условной Индии поможет решить проблему антимигрантских настроений в российском обществе. Последние действительно заметно усилились после теракта в «Крокус Сити Холле» в 2024 году. Не без помощи антииммигрантской риторики самих властей в России ужесточилось ксенофобное давление на выходцев из Центральной Азии: участились случаи притеснений, агрессивных высказываний и насилия, включая этническое профилирование и произвольные задержания.

Но вера в то, что работники из дальнего зарубежья будут восприниматься как более «безопасная» и приемлемая альтернатива, — чистая иллюзия. Ксенофобная среда никуда не исчезнет от смены национальности трудовых мигрантов. Наоборот, при централизованном найме работников чаще размещают компактно, где меньше контактов с местной реальностью, а из-за языковых и культурных барьеров интеграция идет медленнее.

Изоляция, особенно в вахтовом формате, только повышает вероятность локальных конфликтов. Любой бытовой инцидент или унизительные процедуры контроля могут быстро обострить ситуацию и усилить риск радикализации как реакции на дегуманизацию.

Диверсификация стран-доноров может быть уместной для отдельных крупных проектов. Но полноценно заменить центральноазиатские потоки она не сможет. Не говоря уже о том, что Россия сейчас сталкивается с демографическими проблемами такого масштаба, что одной трудовой миграцией их не исправить.

Должна расти роль альтернативных решений, вроде повышения производительности труда и вовлечения в экономическую активность пожилых, людей с ограниченными возможностями, молодежи и других групп. Также необходимо бережнее относиться к уже имеющимся трудовым ресурсам, снижая стимулы к отъезду и потребности в оборонно-силовой занятости.

Конечно, внутренние резервы России все равно ограничены, а автоматизация возможна далеко не во всех сферах. Без притока дешевой и мобильной рабочей силы российской экономике предстоит адаптироваться к дефициту кадров, росту издержек бизнеса и перегреву зарплат со стагнацией целых отраслей. Но ставка на организованный набор из визовых стран не решит ни одной из этих проблем, лишь обернется дорогостоящим экспериментом с ограниченным эффектом.

Ссылка, которая откроется без VPN, — здесь.