В сегодняшней России пары недель не проходит без очередного громкого события, подчеркивающего все большее сращивание религии и государства. То Госдума вводит штрафы за изображение храмов без крестов, то уникальные средневековые иконы забирают из музеев и передают в церкви, игнорируя проблемы с условиями хранения, то Верховный суд признает сатанизм «экстремистской организацией» и запрещает его деятельность на территории РФ.

Характерным символическим воплощением этого тренда стало презентованное недавно панно иконописца Андрея Грачева «Бог нам судья», соединившее в одном пространстве и библейскую символику, и фигуры русской истории и современности, и образы противостояния России и Запада. Эсхатологическая панорама включает не только Иисуса Христа и ангелов, но и, например, Владимира Путина, на столе у которого лежат книги Ильина и Столыпина, а также Зою Космодемьянскую, Александра Пушкина, персонификацию США в образе дяди Сэма и многих других.

Протоиерей Андрей Кордочкин назвал это произведение «иконой современной российской политической религии». И действительно, движение России в этом направлении сложно отрицать. Стремясь регулировать личную и общественную жизнь и своих последователей, и иноверцев, российская политическая религия все настойчивее устанавливает догмы о допустимом и неприемлемом и проявляется не только в сфере убеждений и идентичности, но также в науке, культуре и образовании.

Священное и война

В панно «Бог нам судья» нет ничего принципиально нового. Оно стало лишь очередной визуализацией смыслов и образов, давно циркулирующих в российской пропаганде и официальном политическом дискурсе.

Сегодня «воины России, по поручению Господа спасающие всех людей» — не гипербола из авторского кино, а отрывок из президентского поздравления с православным Рождеством. Эта риторика сакрализации находит выражение и в конкретных практиках: служители церкви регулярно освящают оружие, а на иконах можно увидеть изображения участников СВО.

Один из кремлевских идеологов Александр Харичев открыто провозглашает сакральность российской власти, патриарх Кирилл называет Путина «православным вождем», а пропагандист Владимир Соловьев заявляет, что война с Украиной священна, повторяя известный слоган, возводимый к Суворову: «Мы русские, с нами Бог!»

Такая сакрализация власти и политизация сакрального — результат консервативного поворота в российской политике, который начался с возвращения Путина на пост президента в 2012 году. Но вторжение в Украину резко ускорило этот процесс, который стал формировать идеологическую рамку как внутреннего, так и внешнего политического курса.

Сама война в Украине была определена патриархом Кириллом как борьба, имеющая «метафизическое значение». Именно в 2022 году были приняты Основы государственной политики по укреплению духовно-нравственных ценностей — документ, упоминающий глобальный цивилизационный кризис и образ России как защитницы духовности и нравственности.

Перечислять конкретные примеры сакрализации власти в России за последние годы можно долго. Но тут важнее другое. Если в начале войны призыв помощника секретаря Совбеза Алексея Павлова к «десатанизации» Украины воспринимался как что-то эксцентричное и выпадающее из общего нарратива, то сейчас сакральные оправдания действий властей стали нормой.

В процессе становления

Все это наглядно свидетельствует о постепенном формировании в России политической религии: здесь и мессианская роль страны, и эсхатологический характер текущего исторического отрезка. Активно используются религиозные образы, сюжеты и язык. Героическим и жертвенным пафосом, апелляцией к высшим ценностям и дискурсом исключительности наполняется объяснение почти каждого политического действия и принятого решения.

Четкое разделение на «мы» и «они» не только создает дихотомию избранных и их врагов, но и обещает спасение — например, когда президент обнадеживающе заявляет, что в случае ядерной эскалации россияне как мученики попадут в рай. Одновременно государство сакрализуется: ему приписывают историческую миссию сегодня, а также конструируют священное прошлое и «особый цивилизационный код».

В визуальном пространстве это проявляется в тиражировании знаков Z, росте количества памятников Грозному, Дзержинскому, Сталину. Политическая литургия находит воплощение и в традиционных мероприятиях, вроде участия политиков в церковных службах, и в новых формах — например, митингах «Zа мир без нацизма».

Также формируется особый класс интерпретаторов с вполне реальными институтами — Александр Дугин и его Высшая политическая школа имени Ивана Ильина, Андрей Полосин и его проект «ДНК России», Владимир Мединский и Военно-историческое общество.

Определенные ритуалы внедряются и в системе образования. В школах теперь проводятся идеологические уроки под названием «Разговоры о важном», устраиваются еженедельные церемонии поднятия флага и исполнения гимна, а люди в камуфляже и балаклавах проводят беседы с учениками.

Конечно, по степени проработанности политическая религия в сегодняшней России отстает от классических тоталитарных систем ХХ века. Интенсивность и обязательность участия в акциях политической литургии куда ниже, нет активной мобилизации населения, которому предлагается скорее политическая демобилизация. Не сформировалась и строгая кодифицированная идеология.

Наконец, отсутствует в этой системе и четко очерченный образ утопического будущего, к которому следует стремиться. Вместо него власть сконструировала идеальное прошлое, предлагая жить и умирать во имя былого, а не ради грядущего.

К чему готовиться

Политическая религия в России пока только формируется и не требует тотальной вовлеченности, но все равно постепенно нормализует определенный язык, а также набор символов и ритуалов, без которых становится трудно участвовать в публичной жизни. Вероятнее всего, в ближайшие годы символические и ритуальные практики продолжат расширяться, а их постепенная институционализация сформирует более устойчивую идеологическую рамку.

Уже сегодня государство пытается систематизировать разрозненные элементы официального мировоззрения с помощью экспертных дискуссий о ценностях и идентичности. Так что нынешний эклектичный набор идей со временем может превратиться в более кодифицированную идеологию, претендующую на тотальное регулирование человеческой жизни, включая работу, досуг, поведение в обществе и так далее.

Не исключено, что этим регулированием займется не только государство, но и окологосударственные прокси, и даже само общество. Ранние признаки уже заметны — это и возвращение доносов, и рейды силовиков по местам неправильного отдыха, и действия ультраправых в отношении мигрантов и этнических меньшинств.

Однако дело вряд ли дойдет до формирования образа будущего. В отличие от политических религий XX века, предлагавших проекты нового мира, современная российская идеология обращена назад. Главный источник легитимации для нее — это память: о победах, о жертвах, о героических страницах прошлого. Общество мобилизуют не обещаниями грядущего идеала, а призывами защитить уже достигнутое и якобы находящееся под угрозой наследие.

В таких условиях образ будущего не нужен самой власти. Любая сформулированная утопия, выступающая в качестве цели и ориентира, превратится в критерий оценки текущей политики Кремля. Поэтому все дискуссии о том, чтобы закрепить идеологию в Конституции, заканчиваются ничем, хотя технически все возможности для этого у государства есть.

Скорее, развитие российской политической религии двинется в сторону постепенного стирания границ между политическим, историческим и религиозным языком. Когда государство, историю и сакральное начинают описывать в одних и тех же категориях, любую критику власти легко представить как посягательство на коллективную идентичность и священные ценности.

Это также приведет к тому, что место гуманитарных наук постепенно займет их симулякр, где изначально даны правильные ответы, сомневаться в которых — кощунство. Критическое мышление становится ненужным рудиментом, а критериям научного знания не остается места в новой системе.

Именно в этом заключается главный долгосрочный эффект политической религии: она меняет не только политические институты, но и сами способы понимания прошлого, настоящего и будущего. Особенно уязвимыми оказываются дети: в их сознании формируют не просто отдельные идеи, а целостную когнитивную рамку. Со временем это может определить не только отношение нового поколения к государству, но и границы возможной дискуссии в обществе.

Политическая религия в современной России — быстро развивающийся, но еще не до конца оформленный феномен. Она не похожа на описанные в академических работах политические религии прошлого, но ее влияние на государство, общество и частную жизнь ощутимо уже сейчас и, вероятно, будет расти. Последствия этого, пускай и разные, почувствуют на себе и ее пророки, и последователи, и еретики.

Ссылка, которая откроется без VPN, — здесь.