Какими бы нечестными ни были выборы в России в последние два с лишним десятилетия, какие бы разочарования вроде вчерашнего снятия «Яблока» они бы ни приносили, многопартийность, пусть и ущербная, — одно из последних препятствий на пути страны к полноценному тоталитаризму.

И гитлеровская Германия, и доперестроечный Советский Союз (официально — с 1928 года) были однопартийными государствами: все партии, кроме правящей, либо подверглись запрету, либо самораспустились. У путинской России были и время, и возможность пойти по такому пути, но она пока этого не сделала, двигаясь скорее в сторону хорошо знакомой российскому диктатору восточногерманской политической системы. А опыт ГДР показывает, что партии, сохранившиеся даже в условиях господства одной политической силы, — нечто вроде замороженной спермы для возрождения демократии.

Уже 10 июня 1945 года глава советской оккупационной администрации Георгий Жуков и его начштаба Владимир Курасов выпустили Приказ № 2, разрешивший на подвластной советским властям территории создание «любых антифашистских партий, ставящих перед собой цели окончательного искоренения остатков фашизма, укрепления основ демократии и гражданских свобод в Германии и развития инициативы и самоопределения широких масс населения в этом направлении». Американцы, англичане и французы в своих зонах оккупации на тот момент никаких партий еще не разрешили.

Немцы с основанием политических сил тянуть не стали, и уже летом 1945 года официальных партий в советской зоне было четыре: Коммунистическая, Социал-демократическая, Христианско-демократическая и Либерально-демократическая. На этом регистрацию советские власти прекратили — иметь дело с более сложной политической системой у них планов не было.

Коммунистов и социал-демократов почти сразу заставили слиться, чтобы не дробить рабочее движение, — так образовалась Социалистическая единая партия Германии (СЕПГ), правившая потом ГДР до 1990 года. Но две «буржуазные» партии собрали примерно по четверти голосов на сравнительно свободных земельных выборах 1946 года, не позволив СЕПГ получить абсолютное большинство ни в одной восточной земле, так что левым пришлось озаботиться созданием искусственной конкуренции на правом фланге. Так появились Демократическая фермерская и Национал-демократическая партия — последняя специально для бывших членов НСДАП и офицеров вермахта, придерживавшихся умеренно-националистических взглядов.

Все четыре некоммунистические партии дожили до краха ГДР. Для этого им пришлось вступить в Национальный фронт, возглавляемый СЕПГ, и согласиться, по сути, на постоянные квоты в Народной палате — восточногерманском парламенте. СЕПГ полагалось 25% мест, каждой из четырех других партий — по 10%.

Свое гарантированное абсолютное большинство коммунисты добирали за счет 35-процентной квоты для общественных организаций. К выборам формировался общий список кандидатов, и восточные немцы могли либо проголосовать за него, либо вычеркнуть каких-то из кандидатов, а то и всех. Против всех таким образом голосовали примерно полпроцента избирателей.

Некоммунистические партии получали не только представительство в парламенте, но и посты в исполнительной власти. Первым министром иностранных дел ГДР был христианский демократ Георг Дертингер. Бургомистром Кведлинбурга, где снимался «Тот самый Мюнхгаузен» Марка Захарова, долгое время проработал Райнхард Луковиц, состоявший в постнацистской Национал-демократической партии.

Похожие формы многопартийности существовали и в других странах «народной демократии», не однопартиен даже нынешний Китай. И везде в таких случаях неглавные партии координируют свою деятельность с главной через некую надпартийную структуру.

Владимир Путин показал, что ему нравится такая система, предложив в 2011 году создать Общероссийский народный фронт (ОНФ) как «инструмент объединения близких по духу политических сил» — то есть хоть правых, хоть левых, но согласных с некими общими целями, прямо как в том самом советском Приказе № 2.

На деле координации всех официальных партий через ОНФ не получилось, хотя некоторые, вроде «Справедливой России» и «Родины», поучаствовали в проекте. Де-факто координацию взял на себя Кремль, решая, кто может участвовать в выборах, а кто — нет, и фальсифицируя итоги голосований. Но, по сути, это лишь означало большую гибкость и даже импровизационность путинской системы по сравнению с ригидной восточногерманской — что немцу здорово, то русскому смерть.

Однако даже в немецкой четко отрегулированной системе партиям удалось сохранить ясную политическую идентичность. Особенно просто в этом смысле было христианским демократам — атеистическая СЕПГ требовала от своих членов, чтобы те покинули церковь, а на это многие немцы не готовы были пойти. Похожая ситуация была с национал-демократами: среди них было немало офицеров, даже в армии ГДР придерживавшихся известных традиций, в том числе семейных, аристократических.

Так что когда в 1990 году в ГДР прошли первые и последние свободные выборы, победил на них c более чем сорокапроцентным результатом именно переживший долгую спячку в составе Национального фронта Христианско-демократический союз во главе с Лотаром де Мезьером — потомственным и давним членом этой восточногерманской партии (его отец Клеменс успел до вступления в нее побыть членом НСДАП, а после — поработать на Штази). Хотя к тому времени в ГДР образовалось множество новых политических объединений, опыт системной партии пригодился и в настоящей предвыборной кампании. В том же 1990 году христианско-демократические организации восточных земель — 135 000 новых членов — влились в ХДС, правящую партию объединенной Германии.

Судьба других некоммунистических партий ГДР сложилась менее удачно — хоть они и прошли в последний парламент страны, но с не слишком впечатляющими результатами. След Фермерской партии теряется, а национал- и либерал-демократы влились в состав Свободной демократической партии объединенной Германии, пусть и влиятельной, но небольшой политической силы.

Хотя системные партии ГДР вовсю сотрудничали с режимом и не пытались ему противостоять (руководящая роль СЕПГ была даже прописана в их уставах), их роль в переходе к демократии не стоит недооценивать. Сохранив «особость», эти коллаборационисты коммунистического режима помогли пробиться наверх многим из новых активистов. К примеру, Ангеле Меркель из партии «Демократический прорыв», выступавшей на выборах 1990 года в союзе с системными христианскими демократами.

Эта немецкая история, на мой взгляд, имеет — или, по крайней мере, может иметь — прямое отношение к будущему России. Когда нынешний режим по тем или иным причинам — военным, экономическим, генетико-династическим — утратит хватку, партии, выглядящие сейчас в лучшем случае придворными шутами, вполне могут сыграть важную структурную роль в демонтаже путинизма. Это относится и к КПРФ, и к «Яблоку», и даже к каким-нибудь «Новым людям» или ЛДПР.

Чистота биографий нередко оказывается в политике менее ценной, чем опыт и понимание процессов, пусть и подлежащих замене. В этом, пожалуй, главный смысл всех «умных голосований», в которых избиратели отдают голоса за любых кандидатов, не входящих в главную правящую силу авторитарного режима. Прочим силам стоит дать шанс дожить до свободных выборов: начинать на них совсем с нуля, без этих системных игроков, будет непросто.

Ссылка, которая откроется без VPN, — здесь.