На Западе привыкли искать признаки слабости Владимира Путина не там, где стоило бы: то в громком расколе элит, то в падении рейтингов на фоне ухудшения общественных настроений. С такими проблемами путинский режим хоть и сталкивается, но остается к ним устойчивым.

Эрозия, которая действительно имеет значение, заметна хуже, потому что выглядит куда более буднично. Потребности войны уже давно размывают бюджетную дисциплину. А теперь так же тихо отодвигаются в сторону бюджетные процедуры и парламентский контроль.

Менять на ходу

В июне Госдуме хватило 72 часов, чтобы без лишнего шума наделить Минфин правом увеличивать расходы бюджета и занимать сверх установленного законом потолка госдолга без необходимости вносить соответствующую правку в закон о бюджете и без повторного согласования с парламентом. Такое упрощение процедур в министерстве объяснили тем, что реагировать на ухудшающуюся обстановку нужно «не каждый месяц и не каждый квартал, а каждый день». На пятом году дорогостоящей войны даже декоративный парламент превратился в помеху, от которой проще избавиться.

Основная цель этих послаблений для Минфина — закрывать кассовые разрывы, возникающие из-за неравномерности поступления доходов в казну и активных расходов. Таким образом Минфин может оперативно финансировать дефицит бюджета, который предусмотрен на уровне 1,6% ВВП в 2026 году.

Спешка правительства объяснима. По итогам января — мая дефицит федерального бюджета достиг 6 трлн рублей, или 2,6% ВВП, — это вдвое больше, чем за тот же период годом ранее, и уже выше 3,8 трлн рублей, запланированных на весь 2026 год. Ликвидная часть Фонда национального благосостояния, прежде служившая страховкой как раз на такой случай, истощилась примерно до 3,4 трлн рублей — бледная тень довоенного уровня. НДС ради финансирования войны уже повышен. Ключевая ставка ЦБ держится на отметке 14,25%, и регулятор уже предупредил: чем больше занимает государство, тем дольше ставка останется высокой.

Теперь Минфину станет удобнее пересматривать расходы и госдолг на ходу, но цена этого удобства для российской экономики будет немалой. В макроэкономическом смысле бюджет — это якорь ожиданий. Бюджетное правило для того и вводилось, чтобы сделать экономическую ситуацию в РФ более стабильной и предсказуемой. Отвязать расходы от нефтяных качелей и дать всем единую точку отсчета — сгладить волатильность курса, его влияние на инфляцию, дефицит, объем заимствований.

Стабильность всех этих параметров важна, потому что на них опирается в своих решениях не только бизнес, но и Центробанк, калибруя ставку рефинансирования под объем спроса, который определяется бюджетным импульсом. Если фискальная политика становится непрозрачной, меняется в режиме онлайн даже без формального внешнего контроля, то регулятору приходится исходить из худшего сценария и держать ставку выше и дольше.

Самоустранение парламента из бюджетного процесса еще не равнозначно бесконтрольному печатанию денег. Дополнительные заимствования, которые будет делать Минфин, все равно ограничены остатками средств, уже лежащих на едином казначейском счете. По сути, это краткосрочный технический овердрафт, обеспеченный собственными деньгами государства. А денег там сейчас не так много, потому что крепкий курс рубля и украинские удары по нефтяной инфраструктуре во многом нивелировали эффект от роста цен на нефть из-за войны на Ближнем Востоке. Так что сейчас нефтегазовые доходы российского бюджета едва догоняют уровень начала 2025 года.

Основной риск от упрощения процедуры в другом — в том, насколько увеличатся расходы бюджета, увеличив его дефицит, который потребует долгового, проинфляционного финансирования. По мировым меркам российский госдолг пока невысок — менее 20% ВВП. Но из-за высокой ключевой ставки обслуживать его становится все труднее.

Без ориентира

Также упрощение процедур наносит тяжелый удар по предсказуемости бюджетной политики. Сейчас уже середина лета, а в России ни бизнес, ни население не имеют понятия, какими будут траты бюджета РФ даже в текущем году, не говоря уже о хотя бы приблизительных параметрах на следующий год. Из-за этого российский бюджет перестал быть ориентиром для экономики, превратившись в табличку «расходов и доходов», не предназначенную для чужих глаз.

А ведь рабочим инструментом бюджет делает именно его прозрачность, а не размер. Опубликованные параметры сообщают бизнесу то, что необходимо для планирования: сколько спроса государство впрыснет в экономику через госзаказ и в какие отрасли, какой будет налоговая нагрузка, сколько Минфин займет на рынке — а значит, какой окажется стоимость денег.

Когда эти параметры известны и относительно стабильны, компания может планировать инвестиции, нанимать новых сотрудников, заключать долгосрочные контракты, закладывать предсказуемую ставку рефинансирования в свою финансовую модель. Но если они становятся подвижными и закрытыми, то каждое решение бизнесу приходится принимать с поправкой на неизвестность. А неопределенность сама по себе работает как налог на инвестиции. Причем чем длиннее горизонт планирования, тем выше оказывается ставка такого налога.

Нынешнее разрушение парламентских процедур контроля над бюджетным процессом — это не столько вопрос аппаратной гигиены, сколько эрозия одного из немногих институтов, координирующих экономику и хоть как-то сдерживающих исполнительную власть. Лишенные общего ориентира, экономические агенты вынуждены укорачивать горизонт принимаемых решений, придерживать ликвидность, недоинвестировать и требовать большей премии за риск.

В результате еще сильнее укрепляется негативное равновесие: экономика не рушится, но и не развивается — она замирает в режиме ожидания, где деньги дороги, решения откладываются, а единственным, кто реально планирует вперед, остается само государство, ведущее свою закрытую бухгалтерию войны.

Почти два десятилетия бюджетная сдержанность была одним из главных предметов гордости Кремля — низкий госдолг, в целом сбалансированный бюджет, стабилизационный фонд и уважаемая в мире экономическая команда. Во многом именно это позволило экономике России выдержать санкционный удар. Теперь эта дисциплина демонтируется. Загнанная в угол автократия переписывает бюджетные правила на ходу, выносит парламент за скобки и отказывается признавать опасности, которые не в силах контролировать. Это выглядит гораздо менее эффектно, чем дворцовый переворот, но именно это и есть упадок.

Растущий счет

Счет продолжает расти. Несколько месяцев назад в письме правительству министр финансов Антон Силуанов предупредил, что армии и силовым ведомствам до конца 2026 года может потребоваться дополнительно 2 трлн рублей. Значительная часть из них — это расходы на погибших и раненых.

По совместному подсчету «Медиазоны», Би-би-си и «Медузы», с февраля 2022 года на войне погибло около 352 тысяч российских военных, и каждая подтвержденная гибель влечет федеральную выплату в 14,2 млн рублей, а тяжелое ранение — до 3 млн. Растущая цена убитых и искалеченных — одна из статей госрасходов, под тяжестью которой прогибается бюджетная процедура.

Стремление держать военные расходы за рамками официальной отчетности пронизывает всю систему. Российские компании натягивают стальные тросы над установками НПЗ, беря на себя ту противовоздушную оборону, которую им не обеспечивает государство. При этом Минфин не разрешает даже отнести эти траты на уменьшение налога. Когда российский бизнес попросил Кремль разделить расходы, ответом было «нет»: такие траты, по аргументации властей, носят «разовый и индивидуальный характер».

На самооборону от украинских ударов компании только в 2024 году потратили, по оценкам, около 100 млрд рублей. В 2025-м — примерно вдвое больше. И дело не в одних лишь деньгах. Государство скорее позволит предприятиям вооружаться, чем официально признает украинские дроны «военным риском». Ведь такое признание запустило бы в их страховых полисах оговорки о военных рисках и разрушило бы фикцию ограниченной «специальной военной операции», а также видимость того, что жизнь идет своим чередом.

Однако счет за войну можно лишь отсрочить — и то не бесконечно. Регионам перенесли погашение бюджетных кредитов с этого года на 2030-й, высвободив средства на расходы, связанные с войной. Российские граждане платят за войну уже сейчас — через инфляцию, которую подпитывают новые займы, и через непомерно высокие ставки.

Так происходит всегда, когда искусство жонглирования начинает давать сбой. Четыре года Кремлю удавалось одновременно финансировать войну, удерживать инфляцию от срыва в штопор и сохранять экономический рост. Это почти невыполнимый трюк, который был возможен лишь благодаря крупным резервам и обширной налоговой базе, не сразу ощутившей возросшую нагрузку.

Но сейчас обе подушки безопасности сильно истощены. Войну все больше оплачивают население и бизнес, которым государство без обсуждений выставляет счета. Режим движется к более бедной и озлобленной стране, к финансовой системе, которую он уже не может контролировать, и к военному финансированию, на которое больше нельзя положиться. Конец приближают не громкие заявления, а тихая эрозия правил и процедур, на которых держится государство.

Ссылка, которая откроется без VPN, — здесь.