Не произноси всуе дьявольского имени: неровен час он может и явиться.

Горький этому правилу следовать не желал. И его покупали, не раз и не два, а в поздние годы — с потрохами, и он сам никогда не противился этому. Он умел плыть сквозь большие деньги, как лоцман определяя правильность финансового пути.

Пролетарий с золотой ложкой

В попытках понять политический и жизненный курс Горького, логику и стратегию его судьбы и, наконец, причину возвращения из эмиграции нельзя упускать из виду денежную мотивацию. Подкуп — в прямом и переносном смысле — был его поведенческой тактикой, лежал в фундаменте его романтической мечты о герое-бунтаре, герое насквозь фальшивом, никогда не существовавшем, произвольно вписанном в реалистический пейзаж. На что Лев Толстой и буркнул презрительно: «Все можно выдумать, кроме человеческой психологии».

Он привык подкупать всех, потому что хорошо знал человеческие слабости. Интеллигенция падка на народные таланты — он умело играл роль провинциального сироты. У публики горят глаза при первых признаках социальной надежды — хорошо, он навеивал «сон золотой» и поселял «на дне» манипулятора и лгуна Луку. Он наблюдал одиночество и безнадежность многих эмигрантских писателей (Гайто Газданова, Нины Петровской, Романа Гуля, Василия Яновского) — и слал им совершенно безответственные вдохновляющие письма, рисуя райские советские кущи, которые ждут каждого возвращенца.

Ровно то же он проделывал и с литературной молодежью уже на родине — хвалил, льстил, подбадривал и всех окружающих настраивал на мажорный общественный энтузиазм.

До сих пор живет легенда (поддержанная самим Горьким) о его деятельном участии в спасении гонимых. Да, ходатайствовал, убеждал, вызволял, выбивал пайки, взывал к сбережению талантов — тьма тому свидетельств. На его нравственных и гражданских весах — пуды совершенного добра.

Но поездки в Москву с ходатайством за великих князей или за Гумилева... Якобы их всех расстреляли, пока Алексей Максимович возвращался ночным поездом от Ленина — с дарованными жизнями, — все это отдает какой-то фальшью. Не фальшью самого Горького, но его легковерием в удачное заступничество перед людоедами. Впрочем, лукавым людям свойственно попадаться на чужом лукавстве. Однако легенда о почти святом защитнике неубиваема.

Словесный — ничего ему не стоивший — подкуп был его проверенной технологией. Собственно, это и была философия самого знаменитого горьковского героя — старца Луки, обольщающего жителей ночлежки утешительной ложью. Но эти воздушные замки он оставлял другим, для себя же выбирал только проверенные ценности: тонкий фарфор, изящную бронзу, ампирную мебель, редкие книги, восточные ковры, халаты с кистями и драконами.

И, конечно, аховые гонорары. Правда, богатство само по себе не слишком занимало его душу. Деньги были естественным и привычным спутником его жизни. Он никогда не шиковал, не устраивал оргий, не обжорствовал, пил умеренно. Но деньги тратил без всякого смысла, просто так, да и домашние отбирали у него все, оставляя какую-то мелочь.

Психологически он был бесконечно сытым. Подобное поведение гениально описал Юрий Олеша: «Сытый человек грызет сыр узорами». Ему лично для себя нужно было немногое, просто одному жемчуг мелок, другому щи пусты.

Свои коллекции (а он был истинный коллекционер высокого полета) за собой в эмиграцию не таскал, а держал в России: умел ждать, поставив собирательскую тягу на паузу. И эта изгнанническая безбытность вводила в заблуждение даже таких проницательных людей, как Ходасевич.

Два Горьких

Как нам всегда подавали Горького?

Идеально народный, благородно-скромный, полный возвышенных мыслей о человеке труда, автор гарантированно «своевременных» книг, друг лучших людей (победителей), непримиримый враг худших представителей общества (проигравших), умевший слагать и про Сокола, и про Буревестника, и про Мальву, и про Павла Власова. Сам испытавший жизнь на дне и воспевавший горные вершины духа.

Из недостатков — разве что неизлечимый туберкулез. Иначе как объяснить многолетнее сидение в Италии? Кстати, почему не в Сочи? Ах, да, преследования царского режима. Но ведь это до революции...

Горький был грандиозным и непререкаемым государственным мифом. Которым, впрочем, общество постепенно научилось манипулировать в свою пользу: тысячи статей, книг, диссертаций, публичных выступлений гораздо легче проходили цензуру, если автор с самого начала вполне цинично давал публичную «взятку» — горьковскую цитату любой степени уместности. (Вот еще одно преломление подкупа: горьковская фраза играла роль шибболета.)

В этом отношении пролетарский классик стоял на одном уровне с основателями марксизма-ленинизма и советского государства. Никто другой — ни Маяковский, ни Луначарский, ни впоследствии Шолохов — недотягивали по авторитету. Он был пятым: Маркс — Энгельс — Ленин — Сталин и Горький. Безупречная, беспорочная пятиконечная звезда. И этот пятый луч был сознательно рукотворным, слепленным в высоких пропагандистских кабинетах.

Попадавшиеся у букинистов книги (скорее, брошюры) — «Две души Максима Горького» (Корнея Чуковского) или «Удачи и поражения Максима Горького» (Виктора Шкловского) — вызывали неподдельный болезненный интерес: как это «две души»? Как «поражения»? Он же безупречен.

Переизданные на Западе «Несвоевременные мысли» (1971) становились в один ряд с самыми крамольными изданиями, за которые ждали читателя крупные неприятности.

Горький был уникален по числу запрещенных в советской России текстов, томов, жанров, страниц: дозволялась лишь прополотая до неузнаваемости публицистика, намертво запирались в архивах тысячи страниц почтовой переписки, хроника жизни включала больше белых пятен, нежели полноценно описанных дней. Этот потаенный Буревестник летал своими неведомыми маршрутами, и потому возвращение его из Сорренто в большевистскую Москву не воспринималось советским человеком как политическая или нравственная проблема: разумеется, возвратился, он же свой, наш, соратник.

Между тем заполучить итальянского сидельца — этот пятый луч красной звезды — было хоть и сложной и деликатной операцией, но вполне решаемой. У операции был свой ценник.

Фандрайзер и мот

Раздвоенность Горького несомненна, но в одном вопросе он до конца жизни оставался цельным — в финансовом: его судьба была накрепко переплетена с деньгами, лучше сказать — с деньжищами.

После первого же золотого дождя, пролившегося от театральных постановок («На дне», «Мещане» и другие), он стал идейным и финансовым посредником между богатейшими людьми России и большевистской партией: средства Саввы Морозова и его племянника Николая Шмита поступали в ленинскую мошну именно через Алексея Максимовича.

Интересная психологическая особенность: себе писатель ничего не оставлял, к его рукам чужие деньги не прилипали. Честен ли он? Скорее великодушен, уверен в своем таланте, который породит еще много книг и пьес, а с ними и безмерные гонорары.

Все понимая и все видя, он еще в 1909 году без обиняков пишет Ленину: «Порою мне кажется, что всякий человек для Вас — не более как флейта, на коей Вы разыгрываете ту или иную мелодию, и что Вы оцениваете каждую индивидуальность с точки зрения ее пригодности для Вас, — для осуществления Ваших целей, мнений, задач».

Ленин Горькому — соратник, но, как видим, ему не безразличны методы борьбы. Осуждает, но деньгами ссужает. (Недаром суд и ссуда — слова разных корней.) Сколько пройдет времени до горьковской чеканной формулы «если враг не сдается, его уничтожают»? Почти четверть века, но не в числе истекших лет дело, а в смене исторического ракурса. Мораль для него — ситуативна, но деньги неколебимы.

Осуждая методы, он тем не менее продолжает посредничать и всячески помогать. Раздвоенность, как было сказано.

Не только ищет для ленинцев чужие финансы, но и щедро делится собственными. В первые годы века его пьеса «На дне» гремит по всему миру, гонорары за нее льются потоками. Ленин советует взять в качестве литературного агента проходимца Александра Парвуса (того самого, кто потом окажется немецким шпионом, передавшим Ленину деньги Германского генерального штаба). Парвус потребовал от Горького 20% комиссионных. Из оставшейся суммы три четверти отходят Ленину и только одна четверть — самому Горькому. Но и тут Парвус писателя надувает, прогуливая его долю на итальянских курортах в компании с Розой Люксембург.

Горький всех прощает — не потому, что к тому времени уже богат, а по природе своего характера: в умеренном жертвовании на грядущее счастье народа есть своя сладость. Кто сказал, что подкуп всегда отвратителен?

Простит он и самому Ленину. Вернее, не столько простит, сколько пересмотрит свою оценку.

А пока что летом 1906 года Буревестник вместе со своим «другом» — невенчанной с ним Марией Андреевой — отправляется в турне по Америке. Поездка преследует сугубо финансовые цели: во-первых, собрать у леваков средства на большевистскую партию, а во-вторых, расстроить планы царского правительства на громадный заем.

В личном плане поездка Горького проваливается: ханжеское общественное мнение Нового Света не может смириться со случаем публичного «разврата» (путешествия незамужней пары), и Горький в сердцах обзывает Нью-Йорк Городом Желтого Дьявола (забыв, что именно за этим дьяволом он и ехал).

Но планы властей разрушить все же сумел: американцы русскому царю желанные полмиллиарда долларов не дали. Неудивительно, что вернуться в Россию Горький после этого не мог: пришлось отправляться на Капри и жить там до амнистии 1913 года.

Правда, в 1917-м его осуждение большевиков резко усугубляется. В Февральскую революцию (которую он горячо приветствует) он убеждается в разрушительности большевистских методов, и даже тактическая поддержка Горького-издателя со стороны Ильича не помогает их сближению. И октябрьский переворот, казалось бы, разведет их на полюса:

«Ленин, Троцкий и сопутствующие им, — пишет Горький в газете «Новая жизнь» сразу после переворота, — уже отравились гнилым ядом власти, о чем свидетельствует их позорное отношение к свободе слова, личности и ко всей массе тех прав, за торжество которых боролась демократия».

За малую долю таких высказываний любой политический противник новой власти поплатился бы свободой. Но ленинской хитрости Горький недооценил: Буревестнику была уготована иная клетка — сперва тщеславная, а на позднем этапе — золотая.

Эпоха мародерства и разграбления старой России лишь со стороны походила на стихийный процесс. На самом деле грабежи с первых же шагов контролировались властью: недаром ЧК (созданная немедленно — 7 декабря 1917 года) полностью называлась Всероссийской чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией и саботажем, читай: укрыванием золота и прочих ценностей. Горький же (даром что «из народа») был до культурных ценностей исключительно падок. Ленинская хитрость и заключалась в том, чтобы назначить его «смотрящим» за произведениями искусства.

Смотритель культурного общака

В феврале 1919 года по совету наркома Красина Горький организовывает в Петрограде Экспертную комиссию для отбора и оценки вещей, имеющих художественную ценность.

Что же это за вещи такие? Это криминальный эвфемизм, скрывающий награбленное, конфискованное и арестованное добро из дворцов, особняков, разгромленных учреждений, из банковских ячеек, ломбардов, музеев и из квартир обычных граждан.

«Запирайте етажи, / Нынче будут грабежи».

За два года комиссия под председательством Горького описала и каталогизировала десятки тысяч ценных и ценнейших произведений искусства, часть которых попала затем в Эрмитаж, в Русский музей и другие хранилища.

Так писалось в официальных отчетах для публики. Но была и закрытая от посторонних глаз переписка. В октябре 1920 года в письме в Совнарком Горький сообщал, что на складах Экспертной комиссии в Петрограде собрано 120 тысяч предметов художественной старинной мебели, картин, фарфора, бронзы, керамики и других вещей на сумму свыше миллиарда рублей золотом (в ценах 1915 года). Алексей Максимович рекомендовал часть предметов роскоши продать за границей.

Вот что он писал Ленину: «Ввиду того, что появление на рынках Запада значительного количества русских антикварных вещей может вызвать претензии собственников этих вещей и даже эмбарго со стороны враждебных правительств, следует признать за Экспертной Комиссией право — в порядке исключения — покупки у граждан Советской Республики художественных предметов и дать в распоряжение Экспертной Комиссии определенную сумму на сей предмет. Если представятся случаи воспользоваться этим правом, — Экспертная Комиссия не причинит убытка Республике, ибо вещи, купленные за обесцененные советские бумажки, будут проданы на золото». (А.М. Горький в экспертной комиссии Наркомвнешторга / Публ. С. Белякова // Новый мир. 1963. № 4.)

Историк литературы Манфред Шруба, републиковавший это письмо, замечает: «Другими словами, Горький предлагает Ленину применить старый трюк скупщиков краденого — смешать “горячий товар” с товаром легального происхождения и таким образом скрыть происхождение “тыренного”. Особо изящным выглядит при этом неприкрытое намерение в ходе официальных закупок “надуть” советских граждан, которые бы продавали ценности, предлагая им взамен “обесцененные советские бумажки”, чтобы затем купленный за бесценок товар перепродать за границей по реальной стоимости и в конвертируемой валюте».

Скоро полномочия на покупку произведений искусства у населения будут выданы гражданской жене Горького Марии Андреевой.

Читатель-эмигрант оценит историческую перекличку с сегодняшним днем. Декрет о «конфискации всего имущества граждан, самовольно покинувших РСФСР», был принят Совнаркомом 16 ноября 1920 г.:

«1. Объявить собственностью РСФСР все движимое имущество бежавших за пределы республики или скрывающихся до настоящего времени граждан, <…>. 2. Из означенного имущества все предметы искусства и старины, имеющие особую художественную и историческую ценность, передать в музеи, университеты и другие просветительные учреждения <…>; все остальное имущество таких граждан обратить в товарный фонд республики». (Цитаты взяты из публикации: Манфред Шруба. Писатель как моральная инстанция (Максим Горький и «изъятие ценностей»: об одном литературном скандале в русской эмигрантской печати 1920-х годов) // Toronto Slavic Quarterly. 2010. № 34. С. 31–53.)

Разговоры об этой комиссии активно ходили в эмигрантской среде, и Зинаида Гиппиус напечатала в парижском журнале «Современные записки» (1924, кн. 18) статью «Литературная запись: Полет в Европу» о поведении Горького в красном Петрограде. Скандал с обвинением писателя как соучастника государственного мародерства не привел к единому мнению: документальных доказательств на тот момент не хватало, да и горьковская антиленинская публицистика надолго создала ему репутацию морального авторитета.

Сам же Горький от участия в эмигрантской полемике благоразумно уклонился. Он помнил, что впечатлительные люди чуть в обморок не падали от посещения его легендарной квартиры на Кронверкском проспекте в Петрограде. При виде всех этих шкатулок с инкрустированными крышечками, ящичков с ценнейшими минералами, фигурок нэцкэ и окимоно, гобеленов, амфор, картин, серебряных кувшинов и окладов, соусников, суздальских братин и восточных диковин непонятно становилось, что есть реальность: вот этот этнографический музей или голодный город за окном.

Эмигрантские раздоры и нападки на Горького встречались в высших московских кабинетах улыбками одобрения: все было на правильном пути, Буревестник в меру запачкан, окольцован и отлучен от враждебной кормушки. Даже если бы не было статьи Гиппиус, ее следовало подбросить.

Проверено: ссора с эмиграцией есть лучший путь домой. А тут и смерть Ленина подвернулась, и добровольный изгнанник Горький со своим теплым и пространным некрологом вождю плавно, бесшовно вернулся в советскую литературу.

Борьба за рынок

На середину 20-х приходится и другой финансово-этический скандал, остававшийся, правда, многие годы под спудом и живший лишь в узкосемейной среде пострадавшего, — конфликт Горького с издателем Зиновием Исаевичем Гржебиным.

Их дружеские контакты уходили в дореволюционное прошлое: Горький печатался в гржебинских журналах и сборниках, Гржебин был мастером издательских инициатив и неутомимым организатором печатного дела: чего стоит одна только «Всемирная литература», задуманная Горьким, но осуществленная руками А.Н. Тихонова и Гржебина.

Их взаимная приязнь дошла до того, что в 1919 году, когда Зиновий Исаевич открыл на Невском проспекте полностью собственное дело («Издательство З.И. Гржебина» — ответственный редактор Горький), писатель подарил ему право на издание своей книги «Избранные рассказы»: «В Ваше исключительное и безвозмездное пользование все последующие издания этой книги как при жизни, так и по смерти моей».

Близкие друг другу, они просуществовали первые советские годы и вместе отправились в Европу — в октябре 1921 года, через Финляндию в Германию.

В Берлине предприимчивый Гржебин развил бурную издательскую деятельность и, предварительно посоветовавшись с Горьким и уповая на его живые связи с советской властью, сделал ставку на гигантский внутрироссийский книжный рынок. Гржебин не капризничал, заранее принимая советские условия: не издавать ничего против большевиков, набирать только по новой орфографии, выполнять заказы любого объема и в кратчайшие сроки. Перспектива выглядела настолько радужной, что исполнительный Гржебин заранее ликовал.

Ему было невдомек, что его близкий друг Буревестник за его спиной активно интригует против него: переписка с советскими издательскими чиновниками показывает, что Горький был полностью в курсе их желания отстранить Гржебина от этого сытного пирога и передать заказы конкурентам — берлинскому Торгпредству и доверенному у большевиков издателю Ивану Ладыжникову.

Но ничего не подозревавший Гржебин продолжал в течение 1922 года не просто набирать госиздатовские заказы, но и печатать огромные тиражи русской классики, учебников, научной литературы, всевозможных биографий, карт и даже глобусов. Иллюзий относительно своей репутации в глазах большевиков он при этом не питал: «Это старая история, — писал он Горькому: кто против Гржебина — тот преданный РСФСР человек».

Однако гржебинские жалобы Горький пропускал мимо ушей: торгпредство (по личному распоряжению Ленина) его откровенно покупало, выпуская берлинское собрание сочинений — единственный прямой источник горьковских доходов тех лет. До дружбы ли тут?

К слову, это берлинское издание (выпущенное под издательской маркой «Книги») — первое советское собрание сочинений Горького — считается в текстологическом отношении наихудшим из всех собраний писателя. За него нес ответственность Петр Крючков — московский агент, привезенный в Берлин Марией Андреевой с определенным прицелом: превратить его в горьковского секретаря. Ни к издательскому опыту, ни к культуре этот человек никакого отношения не имел: за его плечами было лишь управление Отдела театров и зрелищ Петрограда при начальнице Андреевой. Зловещая роль, позже сыгранная Крючковым в истории горьковской семьи (в частности, доведение до смерти сына — Максима Пешкова) многократно описана.

В 1923 году гром грянул: Госиздат разорвал все контракты с Гржебиным, оставив его наедине с монбланами напечатанных и недопущенных в СССР тиражей. Ни одна книга к ввозу в страну разрешена не была. Это было тотальное разорение.

Скоро в печати было громко заявлено о подготовке в Москве нового — юбилейного — собрания сочинений Горького: приближался 1928 год, 70-летие. Авторский гонорар без всякого стеснения афишировался в газете «Известия» — 250–350 тысяч долларов. Пусть нищенствующие эмигрантские литераторы кусают локти, раз не желают дружить с государством рабочих и крестьян.

Гржебин решил использовать последний шанс и, несмотря на возникший в их отношениях холодок (инициированный писателем, предусмотрительно обидевшимся на несущественную издательскую провинность Зиновия Исаевича), написал старому другу в Сорренто, прося вспомнить обещание 1919 года о «вечной» уступке прав на том избранных рассказов.

Ответа не было. Еще письмо, и снова молчание. Очередная попытка — передача конверта с общей знакомой художницей Валентиной Ходасевич. Горький не ответил и в этот раз. Пришлось прибегнуть к посредничеству секретаря и горьковской гражданской жены Муры Будберг:

«Само собою разумеется, я не могу запретить Вам включать эти рассказы в выпускаемое Госиздатом собрание Ваших сочинений, но совершенно естественно, что гонорар, получаемый Вами за эти рассказы, Вы должны передавать мне. (…) По моим расчетам это составляет от 3-х до 4-х процентов получаемого Вами гонорара. В конце концов для Вас это большой роли не играет, меня же это действительно спасет от гибели. (…) Я убедительно прошу Вас не медлить больше, зная, что я в таком отчаянном положении, что дошло до такого ужаса, что не в состоянии больше ни минуты ждать.

Ваш Гржебин.

 25/Х 1928».

Горький снизошел и предложил другу получить рублями. «Ваши условия расплаты, — отвечал Гржебин через неделю, — через Госиздат и в рублях — для меня неприемлемы. Предложить мне уплату этим способом — значит ничего не предложить: Госиздат и по своим обязательствам мне не платит, а рубли — без права перевода их за границу в иностранной валюте — мне не нужны».

Горький не терпел неприятных объяснений. Да и что мог он ответить разоренному издателю? Что все его действия находятся под бдительным контролем Москвы? Что само имя Гржебина стало токсичным? Что «красное колесо» имеет еще и финансовое измерение?

Зиновий Гржебин умер от разрыва сердца в начале 1929-го. К концу года горьковские деньги (трудно сказать, сколько в точности) все же пришли. 

Красная Каносса

Будучи великим тружеником и обладая всемирной славой, Горький умел и любил зарабатывать. Но годы его итальянского — очень дорогостоящего — сидения показали всю утопичность надежд на независимость взглядов и самостоятельную судьбу. Поддержание соррентинской виллы и оравы нахлебников (целыми днями кутящего сына Максима, невестки Тимоши, гражданской жены Муры Будберг, Ходасевича с Берберовой, образцового лентяя художника Ракицкого, секретаря Крючкова, двух внучек, беспрестанно наезжавших гостей и иностранных журналистов) обходилось в десять тысяч долларов в год, и западные издательства такой суммы обеспечить ему не могли.

Вилла «Иль Сорито» была своего рода аналогом волошинскому Коктебелю, но у Волошина каждый кормился сам, а не за счет хозяина. Вставал неизбежный вопрос: как сводить концы с концами? И ответ Горькому, при всей мучительности, был ясен: в Каноссу, к большевикам.

Финансовый рычаг, разумеется, был не единственным, зато самым действенным.

Слава ему была уже не нужна. Он получил ее с молодости — вдоволь, больше, чем все остальные. Уважение великих приходило к нему в беспрестанных письмах и статьях. Переводы на все языки. Он давно уже жил отражением былых трудов, но и новой работы не забывал. Писал плохо, но изысканного стиля от его беллетристики никто и не ждал. Прославленная и страстная публицистика осталась в прошлом.

Соррентинская жизнь вошла в привычку, климат идеальный, вся семья в одном доме, в разговорах, шутках и литературном деле, в потоке приходящих рукописей недостатка нет.

Чем же приманить, подкупить эту глыбу, этот символ? Только участием в строительстве новой жизни, увлечь новой мечтой. И власть создает для него персональную жизнь, индивидуальный сценарий существования, со штучными декорациями и собственным королевством, где будут особо проверенные придворные, но никакого народа. Исчезнут голодные просители, ведь каждый в СССР сыт пирожными. Народ будет ряженым, как в опере.

И этот сценарий сработал, Буревестник безупречно подыграл, что стало ясно с первого же приезда на подставную родину.

В 1928 году он отправляется в Москву — с рекогносцировкой, как он сам себя убеждает. Год для него юбилейный, торжества подготовлены, горячий прием обеспечен, а к тому же злейший враг Зиновьев больше не у дел. Можно ехать.

Но ведь и в самом деле хочется посмотреть, как живет советская страна, на что похож быт народа. Он собирается разобраться в этом на месте. Все московские мероприятия для него организовывает его секретарь П.П. Крючков, как мы знаем, сотрудник ГПУ.

И вот в теплый денек Алексей Максимович отправляется на пешую прогулку по Москве. Ему надоели официальные приемы, не дающие посмотреть на жизнь, как она есть. И он со своей стороны устраивает маскарад — переодевается, гримируется и стартует по крючковскому маршруту. Идет с ними и третий ряженый — сын Максим: наклеенные усы, борода, парик.

Они заглядывают в дешевые чайные и пивные, обедают на вокзале. Сплошное изумление вызывает у барина из Сорренто дешевый, вкусный и сытный обед в вокзальной забегаловке. Вот как, оказывается, хорошо жить простому советскому человеку! А за границей на нас клевещут.

И Горький совершенно убежден, что перехитрил власть и увидел подлинную жизнь. Ему невдомек, что везде, куда он заходил, его ждали такие же ряженые сотрудники ГПУ, изображавшие массовку — обслугу, публику, продавцов.

Что ж удивляться, что через несколько лет Горькому будут печатать в одном экземпляре фальшиво-благополучные номера «Правды». Будут, запросто.

Но обманулся ли он всерьез или подыграл — как дедушка притворяется, будто это не внучек его пугает, а настоящий серый волк?

Вскоре переезд в Москву состоится окончательно, его поселят в бывшем особняке убежавшего за границу Рябушинского, на лето будут запирать в Горках и Тессели, изолируют от случайных посетителей, наполнят дом хорошо ему знакомым антиквариатом с Кронверкского проспекта и превратят его жизнь в государственную тайну.

А уж как он будет продавать происходящее самому себе — станет его личным делом.

Удавочка и смерть

Сказочка про удавочку — так можно назвать последний аккорд горьковской судьбы. Он сам говорил: «Если враг не сдается — его уничтожают». Уничтоженным быть не хотелось, приходилось примыкать к уничтожителям. Среди памятных общественных поступков того времени — две поездки.

Одна — на Соловки летом 1929-го. Он плакал, глядя с борта парохода на открывающийся «сказочный город», на «заколдованный лес», а вечером, после концерта, млел от «соловецкой селедочки», которая прямо «тает во рту».

Улучив момент, заключенные в фойе лагерного театра бросились к нему с записками-исповедями, отмечали адреса родственников, умоляя передать весточку. Два чемодана таких записок и собственный дневник, который он вел на острове, пропали сразу после отъезда. Близкий друг Генрих Ягода развел руками: профессиональные воры украли. Один чемодан, правда, через некоторое время нашелся: вместо записок там была коробка с пеплом. Символ был слишком ясен.

Скандала Горький не устроил. Он включил восторженный очерк о Соловках в книгу своих очерков «По стране Советов».

И — крещендо, для закрепления успеха — эпопея с Беломорканалом. Сам Горький на стройку не поехал, ему в этом лживом спектакле отводилась особая ложа, почетная, именная. Он тщательно отобрал 36 писателей-участников для воспевания ГУЛага в специальном парадном увраже — «Канал имени Сталина». (Авторский состав был роскошным: Алексей Толстой, Михаил Зощенко, Виктор Шкловский, Всеволод Иванов, Вера Инбер, Лев Никулин и другие.) На митинге после турне Горький выступил перед привезенными строителями, расплакался от умиления («перековка» человеческого материала!) и сказал: «Черти драповые, вы сами не знаете, что сделали!»

Он уже и сам, кажется, переставал это понимать.

Ссылка, которая откроется без VPN — здесь.